– Я ни в чем не виновата! – кричу в трубку, срываясь в истерику. Из глаз слезы, я падаю на колени и впервые за все время кричу эту фразу, убеждая не только его, но и себя. – Ни в чем не виновата, ясно тебе, ни в чем! Это ты! Ты все, твоя вина! И мне было ни капли не легче, чем тебе, ясно? Оставь меня в покое, уйди из моей жизни, я тебя ненавижу, понял? Ненавижу!
Отбрасываю телефон на пол, закрываю глаза руками, не контролирую свои действия совершенно. Истошно кричу, рыдаю, качаюсь из стороны в сторону, пытаясь себя успокоить. Мне больно настолько, что нет в мире слов, чтобы описать все то, что происходит внутри. Меня разрывает на части, хочется орать еще сильнее, но на это банально не хватает сил.
Я падаю. Просто падаю на пол, сворачиваясь в калачик. Вся боль, все то, что я пыталась прожить много лет, с новой силой падает на меня, ломая изнутри ребра. Все внутренности – в огромный ком, кости – в крошево. Я хочу уйти, я устала, мне надоело… Я пережила слишком много всего, и я ни физически, ни морально просто больше не могу ощущать эту чертову боль…
– Марина… слышишь? Мать твою…
Я слышу чей-то голос как под толщей воды, прикосновения, как в другой реальности, ничего не понимаю. Не могу вылезти из истерики, кричу и кричу…
Оставьте меня в покое. Просто отстаньте от меня.
Глава 29 Виктор
Глава 29
Тренировка прошла хорошо. Пацаны мои отдаются по полной, азарт блестит в глазах. Мы на первом месте, до конца сезона, считай, неделя, победа практически в наших руках, поэтому сейчас «Феникс» сплочен как никогда.
Мы снова едем в сторону дома Марины, но уже чтобы отвезти домой Горина. На тренировку все-таки вез и домой отвезу, ладно уж… Дианка всю дорогу тарахтит о том, как прошел первый рабочий день. Конечно, впереди еще много всего нового, но втянется быстро, моя же дочь.
Рассказывает, как ходили примерять костюмы и что решили договориться о пошиве новых, как всем составом думали о том, как дать объявление о наборе девчонок в команду, и даже успели порепетировать. К полноценной поддержке они, конечно, приступят уже в новом сезоне, но было решено взять их на финальный выезд. И парням поддержка больше все-таки, и им боевой дух и желание остаться на месте. Я это исключительно ради дочери делаю, конечно. А ей приятно, улыбается.
Горин радует! Сегодня защищал ворота как в последний раз. Еще месяц назад этот парнишка был у меня запасным вариантом на случай, если основа сломается, а сейчас у меня вообще нет потребности убирать его с поля. Я знаю, что на него так влияет. И я сам говорил ему, что когда влюбится – это поможет играть хорошо. Но я ж не думал, что предметом воздыхания станет моя дочь! Да еще и так скоро…
Но делаю вид, что ничего не замечаю. Пока моих нервов на это хватает, а что дальше будет – посмотрим.
Завтра у нас игра, потом мы снова уезжаем, финал. Все на нервах и азарте, поэтому в машине болтает только Мышка, мы с Гориным профессионально сосредоточены, и это в нем меня тоже очень радует сейчас, потому что раньше он был сильно больше дурной. Такой вот… расхлябанный, несобранный. А сейчас другой. Специально он, что ли, становится нормальным, чтобы я ему претензий не высказывал?
Подъезжаем к ним во двор, сразу сканирую глазами парковку, но машину того мудака не нахожу. Отлично.
– Подниметесь, Виктор Палыч? – посмеивается Горин. Вот же засранец наглый, а!
– Иди, Дима, от греха подальше.
– До завтра, – говорит он и уходит, а я качаю головой. Вот же дети какие!
– Па-а-а, – хитро улыбается Дианка.
Вот знаю я эту хитрую улыбку, точно знаю. Она либо что-то хочет от меня, либо пытается что-то узнать. И лучше бы первое. Что там? Новый телефон? Поедем, куплю, и она не будет пытать меня этим хитрым «па-а-а-а». Я слабовольный человек, на меня это всегда действует.
– Что-о-о-о, – копирую ее голос, выезжая с парковки.
Какие-то дебилы тоже пытаются выехать, но какого-то черта через въезд, и блокируют все движение, пытаясь развернуться. Идиоты, вокруг одни идиоты!
– А давай поедем в мою любимую кофейню за круассанами, и заодно ты мне расскажешь, что у вас с Мариной? – улыбается она. Пусть всегда улыбается. После утренней истерики ее улыбка – лучшее, что может быть в этой жизни.
– А что у нас с Мариной? – строю из себя дурачка. Ну в целом я не паясничаю, а задаю логичный вопрос. Дело в том, что я и сам не знаю, что у нас с Мариной, но Мышка такой ответ никогда в жизни не примет, конечно же.
– Ой, ну что ты издеваешься?! Вместе приехали утром, и смотрите вы друг на друга так…
– Как? – усмехаюсь и бью по рулю, сигналя этим дебилам. Телефон звонит, отвлекаюсь на него, а там Горин. – Алло! – Неужели забыл что-то в машине?
– В-виктор Палыч, а вы далеко уехали? – спрашивает он перепуганным голосом. Что-то случилось…
Я сразу же выворачиваю из этой толкучки и встаю обратно на место, продолжая разговаривать.
– Что такое?
– Я не справлюсь, тут… – Он не договаривает, но я слышу на фоне просто нечеловеческий крик. Мать твою, а…
– Лечу, – бросаю трубку. – Дочь, бежим.
– Пап, что там? – испуганно спрашивает, выбегая за мной.
– Понятия не имею, но, походу, что-то с Мариной. Сейчас узнаем.
Мы игнорируем лифт, бежим по лестнице, так быстрее. Ее крик слышно уже на этаже, дверь не заперта, поддается легко.
Диана с ужасом смотрит в глубь квартиры, там такой истерический плач и вой, словно она… не знаю. Словно на нее свалился чей-то труп. На всякий случай Мышка не идет за мной, а я лечу в квартиру.
Марина на полу своей комнаты, лежит и рыдает просто жуть как, я такого давно не слышал. Горин пытается ее поднять, но она ничего не понимает, даже того, судя по всему, кто рядом с ней. Недалеко валяется букет цветов, рядом с ним телефон и бумажка. Я поднимаю, читаю надпись и впервые в жизни чувствую, что готов задушить человека собственными руками.
– Давай мне, – говорю Диме, перехватывая Марину, которую он пытался поднять. Сажусь к ней на пол, затягиваю к себе на руки, прижимаю крепко. Я курсы психологии кучу раз проходил, с детьми же работаю. Нужно терпение, чтобы успокоить. И точно не детворе на это смотреть. Да и Марина не рада будет, что они видят.
Поэтому я снова бросаю свои принципы и ревность в помойную яму и говорю:
– Горин, переночуй у нас, идите погуляйте, круассаны поешьте. И дерьмо это, – киваю на цветы, – выкиньте на хер отсюда! На игру не опаздывать, поняли?
– Понял, Виктор Палыч. Справитесь, помощь точно не нужна?
– Проваливайте. Дверь закройте.
Я не вижу и не слышу больше ничего, только крик Марины. Прижимаю ее к себе крепко-крепко, так, чтобы она чувствовала, что не одна. Спрашивать, что случилось, нет смысла. По той записке все ясно: случился мудак и перенос в прошлое. Такие раны затягиваются долго, а если их постоянно ковырять, то не затягиваются вовсе.
Мы долго сидим на полу, я не считаю время. Спина затекает от неудобного положения, но этот дискомфорт – полная херня. Марина понемногу успокаивается, я поглаживаю ее по голове, аккуратно целую в лоб и веки, просто чтобы окутать нужным теплом.
Мы не говорим, это лишнее. Просто сидим и покачиваемся. Как качают на руках детей, так качаю ее я. Это проверенный годами способ.
Она горячая, как печка, от этой истерики и кажется сейчас очень-очень маленькой. Беззащитная, сломанная, раненая… Ради нее хочется весь мир разворотить, только бы улыбалась.
Встаю с ней на руках, когда сильная истерика проходит. Она все еще судорожно всхлипывает, и по щекам текут слезы, но пик миновал, и это прогресс.
Несу ее в ванную, усаживаю на бортик, открываю воду, настраиваю комфортную температуру. Пока вода набирается, аккуратно снимаю с нее одежду. Она, как кукла тряпичная, не сопротивляется совершенно, словно и не понимает, что происходит с ней.
Опускаю ее в воду, она вздрагивает, но снова замирает. Нахожу на полках какие-то бомбочки, растворяю в воде, чтобы сделать пену. Из простых соображений: она сейчас придет в себя и ей будет очень неловко сидеть при мне обнаженной. А так пена все прикроет, и ей не придется испытывать еще и такие эмоции, потому что вряд ли у нее найдутся на них силы.
Вода расслабляет. Всегда и всех. При условии, конечно, что это не середина реки и не падение в воду с лодки. Но теплая ванная – это выход для расслабления после такой истерики, и поэтому я просто сажусь на пол и тихо существую рядом, поглаживая ее по волосам, ожидая, пока она придет в себя.
На это могут потребоваться часы, и я через какое-то время доливаю в ванну горячей воды, чтобы Марина не замерзла, и спустя, наверное, два с половиной часа от момента, как я вошел в квартиру, она решает заговорить.
– Я впервые в жизни сказала ему, что не виновата в той ситуации.
Она пустым взглядом смотрит в потолок, положив голову на край ванны.
– Вы разговаривали? – уточняю. Если он приперся к ней с этим букетом… «Феникс» останется без тренера, клянусь.
– По телефону, – она еле заметно кивает. – Он написал сообщение, я позвонила. И он снова меня обвинил, а я сорвалась, ну и высказала ему все. А дальше… ты, кажется, видел.
– Ты умница, что нашла в себе силы сказать ему, – говорю ей.
Я слышал ее слова о том, что «я виновата и это моя карма», и сейчас она нашла силы сказать ему, что не виновата… Это реально очень здорово, даже несмотря на то, какую истерику принесло.