Наконец, спустя полтора часа этой словесной битвы, Ивелли резко свернула на парковку очередной заправочной станции, шины визжали от такой грубой остановки.

— Нужно заправиться, — отрезала она, заглушая двигатель. — И купить нормальную воду. А не ту химическую отраву, что ты, наверное, пьешь.

— Сначала заплати, — парировал Адам, выходя из машины и потягиваясь. — Бензин — это общие расходы. Или ты думаешь, что я буду финансировать твой побег от реальности?

Они проследовали на заправку, продолжая обмениваться взглядами, которые могли бы расплавить сталь. Девушка выбрала бутылку дорогой артезианской воды и полезла в свою сумку за кошельком. И тут ее лицо вытянулось. Она снова и снова ощупала карманы, внутренние отделения. Ничего.

— Что, забыла кошелек в своем пентхаусе, ваше высочество? — ехидно поинтересовался он, уже доставая свою потертую кредитку. — Или твой финансовый консультант не одобрил траты на рандеву с моим участием?

— Заткнись, — буркнула она, чувствуя, как жар стыда заливает ее щеки. — Я… Я, кажется, оставила его в такси. Когда ехала к гаражу.

Это была полная катастрофа. Все ее деньги, карты, документы… все в машине незнакомого таксиста.

Адам на секунду замер, глядя на ее побелевшее лицо. Он видел не просто злость, а настоящую панику в ее глазах. На мгновение ему захотелось сказать что-то резкое, колкое. Но что-то удержало его.

Он молча протянул свою карту кассира.

— Бак до полного, эта вода, — он указал на бутылку в руках Ивелли, — и… — его взгляд упал на полку со сладостями. — И эта шоколадка.

Он взял плитку молочного шоколада с фундуком — ту самую, что она всегда любила.

Он расплатился, забрал карту и, не глядя на нее, протянул ей воду и шоколадку.

— На. Чтобы сахар в крови поднять. А то еще упадешь в обморок от голода и стресса, а мне тебя тащить.

Ивелли медленно взяла из его рук воду и шоколад. Она смотрела то на него, то на плитку в своей руке. Это был тот самый сорт. Он помнил. Эта простая, глупая деталь вызвала в ней странную, смешанную бурю чувств — ярость, унижение и капельку чего-то теплого, невыносимо знакомого, что она тут же попыталась задавить.

— Я… я тебе должна, — с трудом выдавила она, отводя взгляд. — Верну, как только доберусь до своего банка.

— Не ори, — буркнул он, уже направляясь обратно к машине. — Просто в следующий раз, когда захочешь назвать меня финансово несостоятельным, вспомни, кто купил тебе обед.

— Это не обед! Это… экстренная помощь пострадавшему от твоего вождения!

Но в ее голосе уже не было прежней ярости. Только усталость и смущение.

Они снова уселись в машину. На этот раз Адам сел за руль без споров.

— Давай, — сказал он коротко. — Ты уже и так потратила достаточно моих нервных клеток. Отдохни.

Ивелли, к своему удивлению, не стала возражать. Она молча перешла на пассажирское сиденье, все еще сжимая в руках ту самую шоколадку. Она смотрела в окно на мелькающие пейзажи, а ее мысли путались и противоречили друг другу.

Он все такой же невыносимый, высокомерный и инфантильный. Но он заплатил за нее. И купил ту самую шоколадку.

Адам, ведя машину, украдкой посмотрел на нее. Она сидела, поджав губы, и смотрела в окно. Впервые за сегодня ее лицо не было искажено злобой. Оно было просто уставшим и… грустным. И в этом образе она почему-то казалась ему гораздо ближе к той девушке, которую он когда-то знал, чем во всей ее броне из сарказма и контроля.

— Слушай, насчет музыки… — негромко начал он, нарушая тишину. — Может, просто включим какую-нибудь радиостанцию? Без моего ужасного рока. Какую-нибудь нейтральную.

Ивелли медленно повернула голову и посмотрела на него. Потом ее пальцы потянулись к радио. Она покрутила ручку настройки, пока не нашла станцию, игравшую спокойный, меланхоличный инди-фолк. Она не была ни ее, ни его. Она была просто… нейтральной территорией.

Они ехали молча, под тихую, грустную музыку. Война не закончилась. Она просто взяла паузу. И в этой паузе, в этом хрупком перемирии, было что-то новое и необъяснимое. Что-то, что заставляло сердце биться чуть тревожнее, а взгляд украдкой задерживаться на профиле человека, которого, как им казалось, они ненавидят больше всего на свете.

Глава 5. Любила

Глава 5. Любила

Хрупкое перемирие продержалось ровно час. Шестьдесят минут невыносимой, звенящей тишины, нарушаемой лишь гулом мотора и меланхоличными переборами гитары из радио. Ивелли сидела, поджав ноги, и медленно, почти церемониально, отламывала по маленькому кусочку от той самой шоколадки. Каждый раз, когда сладость таяла во рту, она чувствовала не облегчение, а горькое послевкусие унижения. Она сидела в машине своего злейшего врага, съедала его шоколад и была полностью от него зависима. Ее кошелек, ее план, ее контроль — все осталось в том такси, унесшемся в бостонскую дымку.

Адам украдкой наблюдал за ней. Он видел, как ее плечи были напряжены, а взгляд, обычно такой острый и уверенный, теперь рассеянно блуждал за окном. Он видел тень подлинного расстройства на ее лице, и какая-то часть его, та самая, что когда-то заставляла его подбирать бездомных котят, шевельнулась. Но та, другая, более крупная и обиженная часть, требовала сатисфакции.

— Знаешь, — начал он, нарушая тишину голосом, в котором яд сарказма был тщательно смешан с фальшивым сочувствием. — Ирония ситуации просто восхитительна. Всего пару часов назад кто-то тут свысока заявлял, что я неудачник и пахну бедностью. А теперь… — он сделал паузу для драматического эффекта, — теперь пахнуть бедностью пришлось тебе, принцесса. Чувствуешь этот аромат? Это запах финансовой несостоятельности. Довольно терпкий, не находишь?

Ивелли замерла с очередным кусочком шоколада на полпути ко рту. Она медленно повернула голову, и ее глаза, еще секунду назад грустные, вспыхнули зеленым огнем чистейшей ярости. Она не произнесла ни слова. Просто с силой, какой только могла, шлепнула его по плечу своей костлявой ладонью. Это был не игривый шлепок, а удар, полный обиды и злости.

— Ай! — воскликнул Адам, больше от неожиданности, чем от боли. Он потер плечо, на его лице расцвела ухмылка. — Ого! Насилие! Как прогрессирует наш конфликт! Знаешь, я сейчас с облегчением подумал, как хорошо, что мы не поженились. Наш брак был бы полон домашнего насилия. Причем, — он многозначительно посмотрел на нее, — я, ясное дело, был бы жертвой. Ходил бы в синяках и рассказывал друзьям, что это я сам о дверь косякнулся. Неблагодарная дверь.

— Ты… ты невыносимый кретин! — выдохнула она, трясясь от гнева. — Я сейчас действительно могу применить к тебе насилие!

— Видишь, видишь! Агрессор выявляется все четче! — весело парировал он. — Кстати, раз уж мы заговорили о характерах… Ивелли… — он растянул ее имя, смакуя каждый слог. — Неужели твои родители, давая тебе это имя, обладали даром предвидения? «Ivelly». Звучит почти как «Evil». Злюка. Так и знали, что вырастет маленький демон в юбке Prada.

Это было последней каплей. Ту самую чашу терпения, что и так была переполнена, он не просто перелил через край, а разбил вдребезги. Все ее сдержанность, все попытки сохранить лицо испарились, сожженные чистейшим раскаленным гневом.

— АХ ТАК?! — закричала она, так что стекла, казалось, задрожали. — Ты хочешь поговорить о ценности и таланте? Отлично! Давай поговорим! Давай поговорим о тех «шедеврах», что ты малевал! Эти жалкие мазни, которые не стоят и гроша ломаного! Ты — бездарность, Адам! Бездарность, которая мнит себя непризнанным гением, а на деле способна лишь размазывать краску по тряпкам, которые не продашь и на пачку сигарет!

Она выпалила все это на одном дыхании, ее грудь высоко вздымалась, а глаза блестели от слепой ярости. Она целилась в самое больное, в его творчество, в его суть, и ей казалось, что попала точно в цель.

Адам резко нажал на тормоз, съехав на обочину с визгом шин. Он повернулся к ней, и его лицо больше не выражало насмешку. Оно было жестким, а в глазах стоял холодный, отстраненный гнев.

— Что ж, — произнес он тихо, и его тихий голос был страшнее любого крика. — Если я такая бездарность, как ты утверждаешь, то у тебя, выходит, был отвратительный, просто катастрофический вкус на мужчин. Потому что ты же, если я ничего не путаю, — он сделал паузу, впиваясь в нее взглядом, — ЛЮБИЛА эту бездарность. Да? Или твоя безупречная память подводит?

Воздух вырвался из ее легких, словно от удара. Она смотрела на него с широко раскрытыми глазами, ее рот приоткрылся от изумления и возмущения. Она пыталась что-то сказать, но могла только издать короткий, презрительный хмык.

— Любила? ТЕБЯ? — наконец вырвалось у нее, и голос ее дрожал. — Это самое нелепое, что я слышала за всю свою жизнь! Я никогда тебя не любила, Адам! Никогда!

Она произнесла это с такой ледяной, отрезающей окончательностью, что эти слова повисли в салоне, как приговор. Она сказала их, чтобы ранить, чтобы отомстить, чтобы отсечь все эти глупые намеки на их прошлое.

И сработало. Она увидела, как его лицо изменилось. Как исчезла маска сарказма и гнева, и на мгновение, всего на долю секунды, в его глазах мелькнула неподдельная, сырая боль. Он не ожидал этого. Он ждал ответного взрыва, новых оскорблений, но не этого тотального, бесповоротного отрицания всего, что было между ними.