Он резко отвернулся, уставившись на руль, и с силой сжал его пальцами. Его костяшки побелели.

— Отлично, — пробормотал он глухо. — Тогда у нас и проблем никаких нет. Просто два незнакомца, которых злая судьба заперла в одной машине.

Он снова тронулся с места, и на этот раз тишина, опустившаяся в салоне, была иной. Она была тяжелой, густой и горькой. Она была полной невысказанных обид и боли, которая была куда острее и реальнее, чем все их предыдущие перепалки.

Ивелли отвернулась к окну, чувствуя, как по ее щекам катятся предательские слезы. Она смахнула их с яростью. Она ненавидела его. Ненавидела за то, что он заставил ее сказать это. Ненавидела себя за то, что эти слова вообще вырвались. И больше всего на свете она ненавидела тот крошечный, предательский укол в сердце, который она почувствовала, увидев боль в его глазах.

Так они и ехали два часа. Два часа напряженной, давящей тишины. Два часа, в течение которых они оба пережевывали свои раны и обиды, уставившись в разные стороны. Пейзажи за окном сменялись, солнце начало клониться к горизонту, а в салоне «Бэтмобиля» царила эмоциональная мерзлота.

И вот, в этой самой звенящей тишине, прозвучал самый унизительный и неопровержимый звук. Длинное, громкое, жалобное урчание. Оно исходило из глубины живота Ивелли. Ее организм, не обремененный гордостью и сложными чувствами, напомнил, что с момента того злополучного завтрака прошло уже больше шести часов.

Она замерла, сжавшись, чувствуя, как по ее лицу разливается раскаленный румянец стыда. Она не проронила ни звука, не шевельнулась, надеясь, что он не заметил, не услышал, что это был просто скрип тормозов или рычание мотора.

Но Адам услышал. Он медленно, очень медленно повернул голову в ее сторону. На его лице не было ни ухмылки, ни сарказма. Оно было абсолютно невозмутимым.

Он посмотрел на нее, потом на ее живот, потом снова на нее.

— Кажется, — произнес он абсолютно нейтральным тоном, — твой внутренний зверь требует жертвоприношения. И, если я не ошибаюсь, у тебя по-прежнему нет средств для его умиротворения.

Ивелли закрыла глаза, чувствуя, как горит от унижения. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Или, на худой конец, через сиденье этого проклятого автомобиля.

Глава 6. Хрюшкина радость

Глава 6. Хрюшкина радость

Солнце уже касалось вершин дальних холмов, окрашивая небо в огненные оттенки, когда Адам без лишних слов свернул с шоссе и направил «Бэтмобиль» к гигантскому, кричаще яркому зданию, похожему на амбар. Неоновая вывеска, изображающая улыбающегося поросенка с ножом и вилкой, мигала надписью: «Хрюшкина Радость. Всегда свежее сало!» Рядом стояла деревянная фигура коровы в розовых очках размером с автомобильное колесо.

— Что это? — выдохнула Ивелли, с ужасом глядя на это царство китча и, как она тут же решила, пищевых отравлений.

— Храм высокой кухни, — пафосно провозгласил Адам, паркуя машину на гравийной стоянке, заставленной пикапами. — Здешние бургеры, по слухам, обладают такой калорийностью, что могут заменить бензин. А их картошка фри… О, это не просто картошка. Это хрустящая мудрость простого народа.

— Это выглядит так, будто санитарную инспекцию здесь не видели со времен основания государства. Я не буду здесь есть.

Как бы в ответ на ее слова, живот Ивелли издал новый, на этот раз протяжный и душераздирающий вой. Она сглотнула, чувствуя, как слюнки предательски наполняют рот. Из открытой двери доносился божественный, неоспоримый аромат жареного лука, говяжьей котлеты и свежеиспеченного хлеба.

Адам выключил двигатель и повернулся к ней.

— У тебя всегда есть выбор, принцесса. Либо ты сейчас войдешь туда, как цивилизованный, хоть и обедневший человек, и я куплю тебе ужин. Либо ты останешься тут жевать свой гонор, а я пойду и при тебе с наслаждением съем двойной бургер с беконом и сырными начос. Выбор за тобой.

Он вышел из машины и, насвистывая, направился к входу. Ивелли просидела еще секунду, в ярости глядя ему в спину. Ее гордость вступила в жестокий бой с физиологией. И физиология победила с разгромным счетом.

С громким хлопком распахнув дверь, она вылезла из «Бронко» и поспешила за ним, стараясь сохранить на лице выражение крайнего отвращения.

Внутри «Хрюшкиной Радости» было именно так, как она и предполагала, только в сто раз хуже. И в то же время… сногсшибательно. Зал был огромным, шумным и залитым теплым желтым светом. Стены украшали чучела рыб, рога лосей и выцветшие фотографии местных фермеров. Откуда-то доносилась бодрая кантри-музыка. Воздух был густым и вкусным, как бульон.

Их проводила до свободной пластиковой кабинки пожилая официантка с именем «Дот» на груди и с неиссякаемой энергией в глазах.

— Ну, приветики, птенчики! — весело заговорила она, уронив перед ними липкие пластиковые меню. — Устали с дороги? А у нас сегодня спецпредложение на «Свинячий восторг» — три котлеты, шесть полосок бекона, яйцо и сыр на булочке с пончиком. Запивается литровой колой. Не рекомендую сердечникам!

Ивелли смотрела на меню, как загипнотизированная. Фотографии блюд были нарочито безобразны и одновременно чертовски соблазнительны.

— Я… мне просто салат. И стакан воды. Без газа, — попыталась она сказать, но ее голос прозвучал слабо.

— Салат? — Дот фыркнула, словно Ивелли предложила ей съесть асфальт. — Дорогуша, наши салаты — это то, что подают к «Свинячьему восторгу». Один такой салат потянет на добрые полторы тысячи калорий. Может, лучше наш «Куриный кризис идентичности»? Курочка гриль, но с картошкой фри и соусом барбекю.

Адам, не глядя в меню, заказал:

— Мне «Взрыв на ранчо», двойная порция луковых колец и шейк с арахисовым маслом. А ей… — он с насмешливым сочувствием посмотрел на Ивелли, — принесите «Куриный кризис». Думаю, она как раз переживает нечто подобное. И два стакана сока. Надо же запивать чем-то полезным, а то кризис превратится в депрессию.

Ивелли даже не нашла сил возмутиться. Она просто сидела, опустошенная, и смотрела, как Дот энергично все записывает и удаляется.

Они снова остались одни. Шум зала и музыка создавали иллюзию уединения. Ивелли взяла бумажную салфетку и с маниакальным усердием начала протирать стол перед собой.

— Расслабься, — сказал Адам, разламывая деревянную палочку для еды. — Микробы здесь, скорее всего, уже выработали коллективный иммунитет и свое правительство. Они тебя не тронут. Если будешь хорошей девочкой.

— Я не боюсь микробов. Я боюсь безвкусицы и пищевых экспериментов над несформировавшимся мозгом, — буркнула она, но прекратила уборку.

— Боишься… Да и мозг у тебя уже сформировался.

Еда прибыла с ошеломляющей скоростью. Блюдо Адама представляло собой гору мяса, сыра и соуса, угрожающе нависшую над тарелкой. «Куриный кризис» Ивелли оказался огромным, сочным и пах настолько божественно, что ее последние остатки снобизма испарились, как капли воды на сковородке.

Она взяла вилку с видом исследователя, готовящегося вскрыть неизвестный организм, и отрезала маленький кусочек курицы. Поднесла ко рту. И… замерла. Это было невероятно. Мягко, прожарено до хрустящей корочки, идеально приправлено.

Адам наблюдал за ней, ухмыляясь. Он видел, как ее нахмуренный лоб разглаживается, а глаза непроизвольно закрываются от наслаждения. Она снова откусила, уже больше, на этот раз захватив картошку фри.

— Ну что? — спросил он. — Одобряет сноб-комитет?

— Съедобно, — пробормотала она с набитым ртом, стараясь сохранить невозмутимость, но предательский румянец удовольствия на ее щеках выдавал ее с головой.

Они ели молча, но на этот раз тишина была иной — сытой и сосредоточенной. Адам с удовольствием поглощал свой «Взрыв», а Ивелли, к своему удивлению, уничтожала «Кризис» с скоростью и энтузиазмом, которых от нее нельзя было ожидать.

В какой-то момент Адам потянулся к ее тарелке, чтобы взять одну из ее картофелин фри. Почти рефлекторно она ударила его по руке вилкой.

— Ай! — отдернул он руку. — Ну вот, опять насилие! Я просто хотел провести сравнительный анализ!

— Анализируй свои колечки, — фыркнула она, придвигая тарелку ближе. — Это мой «кризис», и я разберусь с ним сама.

Он смотрел, как она ест. Без злости, без ненависти. Просто наблюдал. И вдруг сказал:

— Знаешь, когда ты не пытаешься выглядеть как манекенщица с обложки журнала «Серьезный Бизнес», а просто жрешь… ты гораздо симпатичнее.

Ивелли подавилась. Она откашлялась и посмотрела на него поверх стакана с соком.

— Это… это что, комплимент?

— Констатация факта. Как «небо голубое» или «Адам — бездарность». Просто объективное наблюдение.

Она не нашлась что ответить. Вместо этого она с некоторым вызовом отодвинула свою тарелку с картошкой фри на середину стола.

— …Можешь взять пару штук. Если обещаешь не чавкать.

Это был самый настоящий жест примирения за весь день.

Адам с торжествующим видом взял одну картофелину и с преувеличенным благоговением съел её.

— Великолепно. Просто великолепно. В этом есть какая-то… первобытная страсть.

Когда они закончили, на тарелках не осталось ни крошки. Ивелли откинулась на спинку пластикового стула, чувствуя себя сытой, умиротворенной и невероятно сонной. Она не могла вспомнить, когда в последний раз ела с таким удовольствием.

Дот принесла счет. Адам расплатился наличными, оставив щедрые чаевые.