Только вот когда Нечаев подъезжает и выходит из машины… Когда наши взгляды встречаются… Когда в той части моей головы, где обычно обитают упорядоченные мысли, вдруг открывает кузница… Когда по телу расходится рябь… Когда электрокатушка взрывается с мощностью реактора атомной станции… Я, дернув с места, влетаю ему в грудь.

Он обнимает меня, вероятнее всего, на автомате. Просто обхватывает руками, позволяя прижаться. И злость, что еще мгновение назад, раздутая, как парус, пыталась держаться на шторме, начинает спадать. Шторм — неактуальная проблема. Ерунда! Эмоции проносятся по моему нутру словно цунами.

Дыхание рвется. Раскладывается на ступени: то выше, то ниже. Проваливается и взлетает.

Но мне так тепло, так хорошо, так спокойно… Пусть хоть снесет. Вместе же.

Я держусь. Очень крепко держусь.

Пока не становится мало…

На месте опутанного нервами, словно проводами, сердца, а точнее, всего того, что от него осталось, врубается барабанная установка. Лупит и лупит, выбивая ресурс, который, освобождаясь, жарит по венам чем-то таким неуёмным и жадным.

Откидываю голову назад, впиваюсь Нечаеву в глаза и со всей требовательностью вопрошаю:

— Ты меня любишь?

Эпизод тридцатый: Чудовищная гиперфиксация

Эпизод тридцатый: Чудовищная гиперфиксация

— Ты меня любишь?

Все, что мне нужно знать. Здесь и сейчас. Потребность в любви скребется не в мозгах. В груди. Разогнанная до состояния аффекта, эта нужда буквально раздирает мне нутро.

Кто-то ведь должен меня любить! Кто, если не Нечаев?!

Впадаю в чудовищную гиперфиксацию на нем.

А он…

Взирает на меня так, словно я на его глазах обратилась в Медузу Горгону. Зрачки — черные круги. Только в них не меньше искажений, чем в пресловутом «Черном квадрате» Малевича, под верхним слоем которого эксперты нашли два других изображения. Темнота лишь сверху. А под ней — эмоции, которые он предпочитает не показывать.

Я понимаю, ничего не предвещало… И мы не те. Не там. Не в тех отношениях.