Но…

Какая разница???

Основательно отутюжившие мне спину тяжелейшие лапы Нечаева медленно сползают на локти. Придерживая их, он переводит дыхание. Уводит его глубже. Делает каким-то подпольным. Практически незаметным. На щеке дергается одна-единственная мышца, словно укол невидимого ножа намечает несуществующую ямочку. По сжатым губам идет компрессия. А по горлу — короткий сухой глоток.

— Тебе в связи с совершеннолетием в газировку спирта шмальнули? — выдыхает крайне серьезно. Размеренно моргая, не менее сосредоточенно смотрит мне в глаза. Я же лихорадочно хлопаю ресницами. Притормаживаю, только когда верхний и нижний ряды, цепляясь друг за друга, склеиваются из-за подтаявшей от влаги туши. — Ты о чем вообще? О какой любви говоришь?

Разрываясь между глухой озадаченностью, паническим удушьем и природным упрямством, не позволяющим отступать, спускаю на тягостное бездействие несколько долгих секунд. Пока в конечном счете, раздраженно содрогнувшись, не выбираю самую искреннюю тактику поведения.

— О той любви, что измеряется… в килотоннах, мегатоннах… в тротиловом эквиваленте[42]! — заряжаю со срывами, но с мощным нарастанием голоса.

С выдвинутым мной заявлением, сокрытый за черным тоном внутренний мир Дракона переживает взрыв. И это не просто отражение моей выдачи. Это личная атака. Ударная волна, тепловой всплеск и крошечные искровые разряды — все есть.

Я физик-фанатик на олимпиадном уровне, но такой реакции в силу возраста и прочих ограничений своими глазами еще не наблюдала. В ней нет ни научности, ни предсказуемости, ни управляемости. Сплошная аномалия!

На смеси восторга и ужаса в томительном предвкушении тех самых слов меня буквально парализует.

Хочется четкого «да»! Чтобы взять его, как таблетку под язык, и мозг выключил кузницу. Чтобы сердце перестало биться в красную зону, душа — гореть, тело — дрожать… Чтобы сразу легче!

Но Нечаев… Он… Гад… Двинув челюстями, пересобирается, как робот.

— Ты не в себе, — с хрипом отгружает рядовое суждение. Однако кострища, что продолжают в его глазах полыхать, хоть и стягиваются, но жара не теряют. Напротив, приобретают тот самый горячий синий цвет. — Приди в себя. Мы с тобой гребаные враги.

Дыхание Егорыныча слегка сбивается. Становится малость громче, чуть чаще и значительно жарче. Голос уплотняется, под конец фразы ощутимо царапает.

— Ты же купил мне шубу! И сережки! Все с умыслом! Зная, о чем я мечтаю! — предъявляю с ненормальной, почти детской упертостью, глядя Нечаеву в глаза и отбивая пальцем по его груди морзянку. — Похоже, ты все же трусишь, — шиплю, срываясь на смешок, который получается влажным и рваным.