А та-а-ам…

— Где твоя голова, сын? — произносит стальным голосом старый Нечаев. — Продать мотоцикл ради шубы… — режет, оставляя фразу без концовки. Хотя, может, она и есть… Мы с Егором активно сражаемся за телефон, а потому кое-что упускаем. — Бог с ним. Глупость, незрелая бравада — это все поправимо. Но садиться за руль автомобиля без прав… — снова часть речи теряется, потому что, носясь по кругу, я роняю телефон на плитку. Быстро подхватываю и, подкидывая, как горячий пирожок, убегаю от Егора. — Ты подвергаешь риску свою жизнь и жизни других людей. Это недопустимо. Я снял разрешение на запуск. Завестись снова не получится. Карта тоже заблокирована. Если нет денег на трамвай, пойдешь домой пешком.

На этом речь старого Нечаева заканчивается — его неоперившийся птенец вырывает у меня мобильный и гасит связь.

— Ни черта себе понты, скажу я тебе! — первое, что я кричу раскрасневшемуся Дракону, заливаясь хохотом. За грудиной бьет импульсами, аж слезинки из глаз показываются. — Ты точно-преточно в меня влюблен! Теперь не отвертишься! — горланю на кураже.

Передергиваю плечиками, хватаюсь за воротник той самой шубы, задираю лицо вверх и в азарте на победной и крайне экспрессивной ноте со всей своей музыкальностью выдаю хит Меладзе про неравный бой между сердцем и судьбой, в котором будет прав победитель, а проигравший только жить[43].

Закончить Нечаев мне не дает. Дернув на себя, припечатывает:

— Да я эту шубу дарил, лишь бы создать тебе проблемы с предками.

Я цепенею. В неверии смотрю в ожесточившееся лицо Егорыныча.

— Нет… — выдыхаю почти беззвучно.

— Они ведь разбушевались, правда? — уточняет с едкой усмешкой. — Я хотел испортить тебе восемнадцатилетие.

— Не говори мне этого! — почти умоляю.

На фоне произошедшей внутри меня за этот вечер катастрофы невыносимо сложно принять нечто настолько болезненное.

— Но это факт, — настаивает Нечаев.

Таким безжалостным не видела его ни разу.

— Нет! Неправда!

Он держит паузу.

Долгую. Ледяную. Презрительную. Брезгливую.

Дескать я…

Я дура?..

Это просто война.