– У тебя ужасно душно. Нужно впустить свежий воздух, ты так быстрей поправишься, – сказала она и распахнула окна.

В комнату тут же проникли звуки лета: и шум листвы, и пение птиц, и мычание коров.

Пока Никита ел, Нина огляделась. Комната, в которой он болел, представляла собой совсем небольшое, но очень уютное пространство, полное мелочей, которые, очевидно, что-то значили для тех, кто здесь жил. На стенах висели черно-белые и цветные фотографии с разными улыбающимися людьми, на полке стояла старая глиняная коричневая ваза, наверно, Никитина бабушка когда-то ставила в нее полевые цветы, а над диваном Нина увидела небольшую выцветшую репродукцию «Рождения Венеры».

– Спасибо, – услышала Нина слабый голос. – Очень вкусно. Сама готовила?

– Бабушка… – смущенно ответила Нина, хотя очень хотелось сказать, что сама. А потом, чтобы сменить тему, спросила: – Чем ты лечишься?

– Воду пью… – он кашлянул.

Около дивана стояла литровая банка.

Нина кивнула:

– Правильно, меня тоже бабушка и дедушка всегда заставляют много пить, когда болею… Суп еще остался, пирог тоже. Ты поешь вечером обязательно.

Никита кивнул и поглубже закутался в одеяло. Какая же высокая у него была температура, если его морозило в тридцатиградусную жару!

– Это мои родители, – вдруг сказал Никита, ни на что не указывая, но Нина поняла, что речь идет о фотографиях на стене, рядом с которыми она стояла.

Нина разглядела их внимательнее. Светловолосая женщина с серьезным, пристальным взглядом держала на руках улыбающегося малыша. Высокий мужчина обнимал женщину.

– Они давно умерли?

– Папу убили, когда мне три было. С мамой после этого стало жить невозможно, она стала бояться каждого шороха и верила, что ее преследуют. Бабушка забрала меня к себе. Мама болела, болела, в итоге тоже… Я с семи лет без родителей.

Нина изумленно посмотрела на Никиту. Убили? Мания преследования?

– До того как бабушка меня забрала, я в детском доме месяц провел… Плакал все время, маму звал. Одиноко и страшно было, – говорил Никита.

Нина хотела задать вопрос, но увидела, что глаза Никиты закрыты, а говорит он все это словно в бреду. Она села на диван около него и снова приложила прохладную ладошку ко лбу. «Может, «Скорую» вызвать?» – испуганно подумала она.

В дверь постучали. Нина открыла. На пороге стояла Туся.

– Ну как он? – спросила она.

– Болеет… Я, наверно, у него тут до вечера посижу. Мало ли… Ты иди, не жди меня.

Туся кивнула.

– Бабушку с дедушкой предупреди, пожалуйста, чтобы не теряли… Я телефон не взяла.

– Ты только выйди засветло.

Нина кивнула, и Туся ушла.

Пытаясь придумать, чем себя занять, пока Никита спит, Нина обошла комнату по периметру. Исследовать весь дом она постеснялась, все-таки неудобно… Задержалась Нина у простенького обеденного стола, за которым Никита, судя по ручке, блокнотам и альбомам, работал. Один альбом был раскрыт. Нина увидела какой-то чертеж. Наверно, Никита серьезно настроен поступить на архитектурный, с улыбкой подумала Нина. А рядом с альбомом валялась старая потрепанная книга с романами и рассказами Пушкина. Нина бросила взгляд на спящего Никиту, и сердце ее переполнилось гордостью и восхищением. Читает, правда читает… Она полистала желтые страницы. Некоторые строки были подчеркнуты. Нина пробежала по ним взглядом: «За вас отдал бы я жизнь, видеть вас издали, коснуться руки вашей было для меня упоением. И когда открывается для меня возможность прижать вас к волнуемому сердцу и сказать: ангел, умрем! бедный, я должен остерегаться от блаженства, я должен отдалять его всеми силами… Я не смею пасть к вашим ногам, благодарить небо за непонятную незаслуженную награду» или «…понимать душой все ваше совершенство… вот блаженство!»

Нина села в кресло у окна с этим томиком Пушкина. Хотела почитать, даже пробежала глазами по нескольким стихотворениям, но летний день сморил ее, и она задремала. Снилось ей разное. То она сама, будучи пятилетней, вдруг сообщает маме, что беременна, и мама плачет, то пляж с ужасным затягивающим песком, по которому она пробует убежать от чего-то пугающего позади, но у нее не получается…

Нина вздрогнула и проснулась. Мычание коров и пение птиц все еще влетали в распахнутые окна и наполняли комнату.

Нина бросила взгляд на диван, но он оказался пуст. Послышался шум из кухни. Нетвердо ступая после неприятного сна, Нина остановилась около дверного проема.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил она Никиту, ставящего чайник на плиту. – Лучше не бывает?

Он обернулся. Бледный и похудевший, но взгляд уже не такой больной.

– Определенно бывает, – с улыбкой ответил он. – Послушай, я сказать хотел… спасибо.

Емко и лаконично, но очень искренне. Нина улыбнулась:

– У меня сугубо корыстный интерес. В воскресенье мой день рождения. Мне же хочется, чтобы ты там был. Как думаешь, твое легкое недомогание пройдет?

Он фыркнул:

– Конечно, уже к вечеру буду как огурчик.

Видимо, у него закончились силы стоять, и он, тяжело дыша, опустился на стул.

– Ложись лучше, огурчик. Я тебе сама еду принесу.

Наблюдая, как Никита с аппетитом ест, Нина нерешительно спросила:

– Послушай…

– Ммм?

– Ты мне не говори, если не хочешь, я правда не обижусь, это, наверно, ужасно личное…

Никита приподнял брови и глянул на нее.

– Не знаю, помнишь ли ты… ты рассказывал про семью… про маму, детский дом…

– Тебе рассказывал?

– Да. Помнишь? Засыпая. Если это очень-очень личное, ничего. Я просто спросила…

– Ты еще ничего не спросила.

– А можно?

Он кивнул и поставил на табуретку пустую тарелку из-под супа, взял кружку с чаем.

– Ты говорил про детский дом… И твоего папу убили… Что случилось?

Никита немного помолчал. Потом сказал:

– Жили мы в Осетии. Папа там работал. Я, – он улыбнулся, – как сейчас вижу, в обеденный перерыв мы шли с мамой в какую-то столовую, а там чай такой вкуснющий, сладкий и хлеб… обалдеть можно. Пока мы ждали папу, я мог съесть три больших куска и выпить две кружки чая. И родители счастливые были. Помню, как смеялись… А вообще очень много подробностей я не помню, потому что был маленьким, а бабушка сама не знала, что точно произошло. Помню, что был вечер, окна распахнуты, потому что лето. Как-то беспокойно. Знаешь, когда ты маленький, еще понять ничего не можешь, только на месте не сидится от неприятного чувства внутри. Вдруг в комнату черный ворон влетает. Мама сказала, что это плохой знак. Она тогда от телефона не отходила. Ждала звонка, наверно, от папы. На следующий день пришла полиция и сказала, что папа найден мертвым. Ножевое ранение, списали все на уличных хулиганов. Мама быстро стала собирать вещи, чтобы вернуться домой. Знала, что не простые это хулиганы. К нам тоже эти убийцы приходили, сосед отбил нас, с ружьем вышел. После этого случая у мамы сдали нервы, она попала в больницу, а меня отправили в детский дом. Я там два месяца провел.

– Плакал…

– Плакал, – он вздохнул, – все чужие. Для сирот, которые там с детства, наверно, привычно, а я скучал по маме. Меня бабуся забрала.

– А как она узнала?

– Начала беспокоиться из-за того, что мы на связь не выходим. Собралась и приехала. Организовала перевозку папину… точнее, его тела, домой, меня забрала, маму на ноги поставила.

– Боевая бабушка.

Никита улыбнулся:

– Ух, она знаешь какая… просто… мировая. Приехала и все разрулила. И потом уже я у нее жил всегда, здесь.

– А мама?

– У мамы была квартира в городе… Папина. Она там жила.

– А почему ты не с ней?

– С ней невозможно было. У нее шизофрения была. Нет, она нормальная, адекватная… но нервы… и она всегда считала, что ее найдут и убьют. Она часто ко мне приезжала, просто понимала, что с бабушкой мне лучше. Потом здоровье совсем расшаталось, и ее не стало.

– А папа кем работал?

Никита пожал плечами:

– Вот этого не знаю. Не помню. А мама учителем русского и литературы… Бабушка умерла, когда мне было восемнадцать… И с тех пор я один.

Нина молчала и смотрела на деревянный пол. Что тут можно сказать? Ей было так жаль, что его семья прошла через такие страшные испытания и что сейчас у него совсем никого нет…

– Ты не один, – тихо сказала Нина. – Я знаю, что толку от меня мало и что я, наверно, слишком инфантильная и капризная. Только я у тебя правда есть…

Она посмотрела на него и удивилась, сколько нежности и теплоты было в его взгляде. Много между ними происходило глубоко личных моментов, но никогда еще они оба не чувствовали ничего такого прочного, спокойного и сильного.

Когда стало смеркаться, Никита сказал:

– Я Жеке позвоню, он тебя подбросит.

– Тут недалеко…

– Вечером по лесу одну я тебя точно не отпущу. Я бы сам проводил, только вряд ли доковыляю потом до дома, – сказал он и приложил телефон к уху.

Когда у дома послышался шум машины, Нина поднялась. Никита, завернутый в одеяло, шел следом.

– Победи свое легкое недомогание, – сказала Нина, обернувшись.

– Что тебе подарить на день рождения? – спросил он.

Она пожала плечами:

– Что-нибудь от чистого сердца.

Дорогу Нина не заметила. Прислонив голову к окну, она задумчиво рассматривала мелькавший лес. Дорогой Никита… ей бы правда хотелось, чтобы их летняя любовь, которая неожиданно быстро окрепла, накрыла все времена года, как покрывало.

Когда машина остановилась, Нина искренне поблагодарила Никитиного друга и направилась к дому. Стоило ей открыть калитку, как около ног тут же завертелся Джин.