Когда через окно стали пробиваться первые лучи солнца, я поняла, что пора бежать. Если ответы и были спрятаны в кабинете Владимира, то в тот день у меня не хватило времени их найти. Нужно было уходить, и быстро. Поняв это, я прихватила оба свидетельства, а вместе с ними и листок с адресом. В суматохе я нашла в одной из больничных палат более-менее подходящую одежду и принялась думать, как уйти из здания незамеченной. Логика подсказывала, что через основной вход идти не стоило: кто знает, во сколько придут первые работники? А быть может, где-то и вовсе бродил дежурный доктор. Лишь в это мгновение пришло осознание, как бездумно я действовала: меня могли поймать в любой момент. Уходить решила через окно в мужской душевой, пусть и не была уверена, что не переломаю ноги. Распахнув широкую створку, я долго сидела, смотря вниз, оценивая перспективу. Что, если я просто сошла с ума, а дверь слетела с петель по случайности? Была старой, отсыревшей или еще по каким причинам стала достаточно хрупкой, чтобы хватило всего одного толчка. Одно за другим предположение крутилось в голове, как заевшая пластинка, убеждая в невозможности происходящего, ведь я точно знала – вампиров не существует. Что, если я сошла с ума и мне нужна помощь?

Выяснить это можно, прыгнув с третьего этажа. Если я и правда сошла с ума, то переломаю ноги. Или еще того хуже. Если же нет…

Помню, как крепко зажмурилась и оттолкнулась руками от оконной рамы. Мгновение, и обе ноги уже крепко стояли на рыхлой земле. Прыжок дался так легко, словно и не было никакого расстояния. Значит, все же я была в себе. Почему-то эта мысль успокаивала, ведь если она верна, то, возможно, и мой сын мог выжить.

Я хорошо знала город. В конце концов, так и должно быть с каждым, кто прожил на одном месте больше пяти лет. Искомый адрес расположился почти на окраине города, в частном секторе. Большой трехэтажный дом из крепкого бруса стоял одиноко, окруженный со всех сторон лесом. На краю участка прослеживались следы стройки. Кажется, хозяева решили обзавестись конюшней. В столь ранний час в окне веранды уже приветливо горел свет, но на порог я сунуться не решилась. Выбрала место за густорастущим кустарником, обратилась в слух. Пыталась понять, что творится внутри дома. Кто-то суетился на кухне. Женщина топталась в небольшом квадрате, подходя то к одному месту, то отходя в другое. Гудела газовая плита. На сковородке шипело масло. Она готовила завтрак. Вскоре я почувствовала знакомый аромат жареного теста, где-то внутри меня еще хранилась память о любви к этому запаху. Вот только ощущения уже были не те – это не возбуждало аппетит. Зазвенели столовые приборы. Тарелка стукнула о стол.

– Никита, спускайся! Еда уже на столе, – крикнула женщина, и, расслышав имя, я замерла. Даже забыла, как дышать.

Ритмичный стук сопровождал юношу, пока он поспешно спускался по широкой деревянной лестнице. Я выбралась из укрытия и осмотрелась, ища место поудобнее: нужно было увидеть мальчика своими глазами. К моей досаде, лучшего места для наблюдения не нашлось. Перед домом не было почти ничего, за чем, даже согнувшись в три погибели, я могла бы спрятаться и подсматривать. К тому же на небе занимался рассвет, и наверняка женщина не обрадуется непрошеной гостье на участке. Я бы точно не обрадовалась.

Не придумав ничего лучше, я принялась взбираться на высокую сосну, и, к удивлению, это далось мне легко. Не ощущая веса тела, поднималась все выше. Каждая клетка обновленного тела поддавалась воле обладательницы, как кусок глины в умелых руках, готовясь принять любую форму по желанию творца. Я добралась до вершины, и мне оставалось только надеяться, что меня не заметят среди скупой зелени. Угол обзора приоткрывал прямоугольный стол, где с края сидел мальчик-подросток со светлыми волосами. Я постаралась сфокусироваться на силуэте, и постепенно зрение обрисовало детали. Чем дольше я смотрела на него, тем больше различала нюансы. В какой-то момент у меня даже сложилось иллюзорное чувство, будто мальчишка – вот он, совсем близко. Одной рукой он подпирал голову. В другой держал вилку и со скучающим видом ковырялся в тарелке. Чем дольше он орудовал, тем больше румяные кусочки тонкого теста начинали походить на месиво, утопающее в кленовом сиропе. Во всяком случае, по карамельному цвету вязкой сахарной жидкости ничего иного мне на ум не приходило.

В глазах мальчика я узнавала свои, как и в очертаниях губ, носа узнавала себя. Сомнений больше не осталось.

Женщина подошла к моему сыну и, окинув взглядом надругательство над стряпней, неодобрительно поджала губы, однако взгляд незнакомки был печален.

– Съешь хотя бы немного, – умоляющим тоном произнесла она, склонившись над Никитой.

– Не могу, – бесцветно ответил он, после чего с толикой грусти добавил: – Ты же знаешь.

– Ты должен хотя бы попытаться, – не унималась она.

– Даже если я съем все, мне не станет легче. Мы это проходили.

– Пожалуйста, попробуй. Если живот будет всегда полон, то, может, однажды…

Сын откинулся на спинку стула, запрокинул голову и издал скорбный смешок:

– С тем же успехом можно съесть целую горсть камней.

– Никита…

– А что, я не прав? Желудок так будет всегда полон.

– Но ведь ты чувствуешь вкус.

– Да, чувствую. Но это ничего не меняет. Голод с каждым днем становится лишь сильнее, и как бы вкусно ты ни готовила, я не могу насытиться одной лишь человеческой едой. Мне нужна кровь, мама. Когда ты поймешь?

«Она не поймет, ведь эта женщина даже не твоя мать», – промелькнуло тогда у меня в голове. Градус разговора в доме накалился, и, признаться, видеть внутренний разлад было приятно. Идея, что в семье не все так гладко, вселяла надежду. Надежду, что и для меня могло найтись место в жизни Никиты.

Женщина опустилась на колени рядом с моим сыном и с подчеркнутой нежностью заглянула ему в глаза.

– Пожалуйста, попробуй еще раз. – Ее губы растянулись в ободряющей улыбке.

Голубоглазый ангел тяжело вздохнул, переложил вилку в руке и нехотя поддел с тарелки кусок, а затем положил в рот. Он жевал медленно. С трудом проглотил ничтожный кусок. Женщина продолжала сидеть рядом, следя за каждым движением сына до тех пор, пока Никита не съел половину. Чем дольше я наблюдала за развернувшейся сценой, тем сильнее крепла моя неприязнь к этой женщине. Неужели она не видела, как он мучился? Как каждый кусок застревал у него в горле? Хотелось плюнуть на все и ворваться в дом, на эту чертову кухню. Остановить издевательство, которое эта слепая баба не в силах понять…

– МАМА! – гаркнул Никита посреди рассказа, и я встряхнула головой. Описанная картина в мгновение растворилась. Рассказ Галины гипнотически погружал в сцены прошлого, и мне даже начало казаться, будто я видела все воочию. Чувствовала то же, что она, словно мы были единым целым.

– Никита, нехорошо прерывать мать на самом интересном.

– Мне неприятен тон, каким ты рассказываешь о той, что меня воспитала. Больше уважения, будь так добра.

Галина лишь улыбнулась все той же слегка безумной улыбкой и развела руками:

– Разве моя часть истории будет тогда честной? Я делюсь тем, как чувствовала, и это то, чего ты не можешь изменить. Безусловно, эта женщина…

– У нее есть имя, – грубо подчеркнул он.

– Да, разумеется, есть. Твоя привязанность понятна, как и чувства к ней, но разве ты можешь требовать того же от меня?

Каримов промолчал, но сложил руки на груди и недовольно хмыкнул. Парировать было нечем.

Не услышав ничего в ответ, Галина довольно кивнула и продолжила рассказывать:

– Я еще долго наблюдала за попытками сына донести до этой женщины, что на самом деле нужно молодому вампиру. На каждую просьбу о крови находилась ответная попробовать еще. Сквозь страдания, которые ярко отражались на его юном лице, сын все же покончил с содержимым тарелки и молча вышел из-за стола. Вскоре послышался звон ключей, и Никита выскочил из дома, а я, в свою очередь, последовала за ним, скрываясь в верхушках деревьев, и наблюдала, как сын направляется в школу. Так я провела несколько дней: он жил своей обычной жизнью, я же, следя за ней из тени, не чувствовала ни холода, ни усталости. День за днем повторялся Никитин диалог с матерью, и постепенно я начала замечать, как меняются черты его лица на болезненные. Под глазами залегли темные круги, а лицо приняло безжизненно серый цвет и осунулось.

Решиться заговорить было сложно. Я едва ли представляла с чего начать. Да и что я могла сказать? «Привет, не эта женщина твоя родная мать, а я. Давай подружимся?»

Мысль, что мне нечего было предложить Никите, обезоруживала. Думалось, что вся отведенная вечность так и сомкнется на неразрывном круге из наблюдений со стороны. Все изменилось, когда однажды Никита свернул с привычного маршрута из школы до дома. Мальчишка шел за какой-то девчонкой по пятам. Должно быть, за одноклассницей. Он выжидал, скрываясь за чем придется, и со стороны могло показаться, что стеснительный подросток наблюдает за возлюбленной, не подразумевая вреда. Нечто внутри меня, более мудрое, кричало во всю глотку о неправильности происходящего. Я подобралась ближе, на всякий случай, готовясь вмешаться в любой момент.

Опасения были не напрасны. В сквозной арке во двор, посреди безликих домов, Никита нагнал девушку. Мгновение, и он обхватил ту со спины, плотно прижав одну из ладоней ко рту, не позволив жертве издать ни звука, и потащил к стене. Хищные глаза даже в полутьме светились красным, будто окрашенные флуоресцентной краской. Вот только в глубине предвещающего беду цвета я углядела нечто новое, что легко могла понять. Жажда и отчаяние взяли над ним верх. Нужно было действовать. И немедля.