– Не сомневаюсь.

Оглядевшись, вижу Мейсона на стуле в углу, больше в палате никого нет.

– Брейди и Чейз ушли пару часов назад, чтобы принять душ и немного поспать, – объясняет Кэм. – А Мейс, конечно, остался.

Я тихонько улыбаюсь брату, но отвожу взгляд, потому что на глаза наворачиваются слезы. Откуда они только взялись?

– Какой сегодня день?

Подруга отвечает не сразу, потом шепчет:

– Все еще двадцать девятое декабря, Ари. Ты проспала всего пару часов, – в ее голосе слышится беспокойство.

Я киваю, но у меня дрожат губы. Кэм выпрямляется, а Мейсон быстро подходит к кровати.

– Простите. Я не знаю, почему все время плачу.

– Не извиняйся. Еще и двух суток не прошло, как ты пришла в себя. Конечно, сейчас тебе тяжело, это понятно, но мы счастливы, что с тобой все в порядке.

– Со мной точно все в порядке?

Мейс тянется ко мне, но я качаю головой и поскорей вытираю глаза. Мне больно дышать, однако я терплю. Пытаюсь успокоиться, утихомирить эмоции, от которых кружится голова.

– Ари…

– Жаль, что мамы с папой здесь нет. – Я снова плачу, мои плечи трясутся.

Мейсон садится на край кровати.

– Конечно, я понимаю. И мне жаль. – Он прижимает меня к себе, и в его голосе тоже слышатся слезы. – Они позвонят нам, как только смогут. Видно, забрались в жуткую глушь. Осталось максимум два дня.

Еще целых два дня ждать, пока я наконец услышу мамин голос. Потом приедет папа и уверит меня, что все будет хорошо. И как всегда спросит, что ему сделать, чтобы мне стало лучше.

Но я не знаю, что мне нужно, чтобы стало лучше. И может ли мне вообще стать лучше?

Я стараюсь ни о чем не думать и ничего не вспоминать – мне слишком страшно. Когда я очнулась, до меня дошло, что я ничего не помню. Ничего, что случилось недавно.

Доктор сказал, что такое часто бывает и что потеря памяти – это нормально при таких травмах. Он сказал, что, как только мозг восстановится, постепенно вернется и память. Он не сомневается в этом, и я тоже не должна сомневаться.