Вздохнув, кое-как поднимаюсь на ноги и подхожу к перилам. Прикасаюсь к холодному металлу, наклоняюсь вперед и смотрю вниз на пустую детскую площадку. Детскую.

– Думаешь, мне не хочется быть там? Отчего мне так хреново, а? Думаешь, я не чувствую себя подонком из-за того, что ушел и бросил ее там одну? – Оглядываюсь на него через плечо. – Еще как чувствую.

– Что-то непохоже.

– Она просила меня вернуться?

– Ей обязательно просить, чтобы ты понял, что ты ей нужен?

Черт.

Брошенные им слова глубоко ранят меня, как осколки разбитого стекла. Потому что и правда ей не обязательно просить меня прийти, я и так знаю, что нужен ей. В наших отношениях прекрасным было то, что ее боль была моей, а моя – ее. Нам не нужны были слова, мы и без них понимали, когда кому-то из нас становилось хреново… но она не помнит этого.

Я поднимаю голову:

– Мейсон, она меня не помнит.

Он молчит так долго, что я оборачиваюсь, решив, что он ушел, но Мейс стоит на прежнем месте. Его губы сжаты в тонкую линию.

– Я видел сообщение, которое она тебе отправила тем вечером.

Прищуриваюсь и напрягаюсь.

– Ты читал нашу переписку?

– Нет. – По его взгляду непохоже, что он чувствует себя виноватым. – Я не читал вашу переписку, но прочел бы, если б решил, что это необходимо. Я купил ей новый телефон взамен разбившегося и попросил в магазине перекачать все со старого на новый. На ее старом телефоне это было последнее сообщение, которое она отправляла.

У меня сжимается сердце, когда я смотрю на него.

– Ты поэтому вернулся тем вечером? – Мейсон придвигается ближе. – Чтобы сказать, что ты тоже ее любишь? Верно? Ты тоже ее любишь?

Стискиваю зубы.

– Я не буду с тобой это обсуждать.

Ее брат стоит передо мной, нахмурив брови. Он злится на меня, но дело не только во мне. Неспособность помочь дорогому человеку, которого он защищал всю свою жизнь, съедает его изнутри. Мне знакомо это чувство. Я не смог защитить двух самых дорогих мне людей.