– Кэти говорит, что в кафетерии по соседству очень вкусные пирожные. Можем попробовать, вдруг они такие же вкусные, как те, что я пекла.

– Ну, это вряд ли, – усмехаюсь я.

– Вот и проверим. К тому же здесь, в больнице, кофе варят так себе, и я не прочь прогуляться и заглянуть в кафе.

– Знаешь, я бы с радостью принес тебе хороший кофе, если бы ты попросила.

Мама отмахивается от меня, похлопывает по колесу, и я, встав позади кресла, берусь за ручки.

– Хочу пойти с тобой, сынок. Я слышала, что в этом кафе красивый интерьер.

Я улыбаюсь, киваю Кэти, и мы выходим из палаты.

* * *

Два кусочка шоколадного торта на тарелке и недопитая чашка кофе перед мамой; она вздыхает и смотрит на огромного Щелкунчика, стоящего за окном, разглядывает светящуюся гирлянду и снеговика с книгой в руках.

– Ты помнишь, как мы встречали Рождество в горах? – Мама переводит взгляд на меня. – Ты тогда сказал, что тебе не надо никаких подарков, но ты хотел бы провести рождественскую ночь среди снега, и мы сняли маленький домик на одну ночь.

– А потом этот маленький домик занесло снегом, и нам пришлось остаться еще на одну ночь бесплатно.

Мама смеется нежным смехом.

– Мы везучие, правда?

Она поворачивается к столу и ковыряет вилкой глазурь, а у меня сжимается горло. Я так долго этого ждал, я так хотел увидеть ее здоровой и счастливой, но она все еще очень слаба. Ей хочется проявить самостоятельность, но на то, чтобы пересесть в инвалидное кресло, уходит столько сил, что ни на что больше, кроме короткой прогулки по территории больницы, она не способна.

Самое трудное для меня то, что я не знаю, каково ей, когда она одна. Догадываюсь, что ее мучает чувство собственной беспомощности, она скрывает это, но иногда выдает себя. Мама сильная, и она очень любит жизнь. Я вижу это каждый раз, когда навещаю ее. Стоит мне войти в палату, она становится доброй, любящей, самоотверженной матерью – я всегда знал ее именно такой.

Сегодняшний день тому доказательство.

И есть еще кое-что. В глазах появился блеск, и она держится молодцом, хотя мы сидим в кафе уже больше часа.

Это то, в чем я нуждаюсь, думаю я. Впервые за долгое время я могу спокойно дышать, особенно когда вижу, как мама болтает о пуансеттиях с женщиной за соседним столиком, о том, что красный – это классический цвет для них: цветки пуансеттий всегда должны быть огненно-красными.

Наконец наступает момент, когда маму нужно везти обратно.

Когда мы оказывается в палате, она жестом предлагает мне сесть, и я устраиваюсь на стуле напротив нее.