Толчок.
Толчок.
К этому моменту я уже трусь о него, водя круги вокруг клитора, пока удовольствие не разливается до самых ступней. Поднимаю бедра и резко опускаюсь на него. Пальцы ног сводит судорогой, пока он разрушает меня. Ничего больше не имеет значения, кроме того удовольствия, который дарит мне Кейд. Удовольствия, в котором мы оба нуждаемся. Я смотрю, как он трахает меня, боль и наслаждение так прекрасно сливаются после того, как я привыкла к его чудовищному размеру. Его рот захватывает один сосок и кусает, пока боль не отзывается эхом. Он сосет и мнет мои набухшие груди, зарываясь лицом между ними, подводя меня всё ближе к краю.
Я скачу на нем.
— Куда ты хочешь, чтобы я кончил? — рычит Кейд, сжимая мои бедра до синяков. Он перехватывает ритм, толкая меня вперед своими толстыми, мускулистыми бедрами. Я теряю контроль, ладони соскальзывают ему на плечи, и я больше не могу опускаться на него так, как хочу. Я держусь за него, потому что каждый раз, когда его бедра врезаются в мои, я почти падаю. Вцепившись ногтями в татуировку с черепом на его груди, я громко стону, пока он вгоняет член глубже, быстрее, и слезы текут по моим щекам.
— В меня, — я дрожу, а он продолжает скользить во мне.
— Хочешь, чтобы я наполнил твою дырку своими малышами?
— Черт… — выдыхаю я, когда он начинает двигаться во мне еще жестче. Его член настолько великолепен, что лишает меня способности думать, говорить и дышать.
— Ответь мне, маленькая шлюшка. Используй слова.
— Слишком хорошо, не останавливайся! — хнычу жалобно.
Я уже совсем близко. Звук хлопающей кожи смешивается с шлепками его ладони по моей заднице, пока она не становится красной и чувствительной. Его пальцы впиваются в мою кожу, удерживая меня, чтобы я не свалилась со стола. Я уже знаю, что утром на бедрах проступят синяки.
Кейд снимает меня с себя и заставляет нас обоих встать. Он всегда без труда подхватывает меня и перемещает по своему усмотрению. Прежде чем я успеваю моргнуть или спросить, в какой позе он меня хочет, Кейд прижимает меня к столу — властно, но осторожно, чтобы не причинить боли. Он вдавливает моё лицо в поверхность, и я ухмыляюсь, принимая его сзади, приподнявшись на цыпочки. К нашим стонам присоединяется скрип дерева и шлепки тел.
— Да! — я визжу, когда оргазм сметает меня подчистую. Напряжение в глубине взрывается, заставляя мой рот открыться, а брови — сдвинуться. Веки закрываются, и меня уносит в темноту, усыпанную звездами и фейерверками. Он всегда трахает меня так, что я оказываюсь в мире, из которого не хочу возвращаться. Чистая эйфория — единственное, что остается после того, как он поклоняется мне.