– Я не понимаю. Как может так сильно измениться восприятие? – спрашиваю я, пока мы едим за его обеденным столом на кухне.

От вина у меня кружится голова, а язык опасно развязывается.

– Тебе не нравится кольцо, которое ты купил до амнезии, тебе не нравится твоя девушка… и твоя квартира. Как может один человек резко стать кем-то другим?

– Никто не говорил, что мне не нравится моя девушка. Просто раньше у меня были другие вкусы.

– Значит, это амнезия сделала тебя другим человеком?

– Может быть. Или амнезия просто открыла глаза, доказав, что я не тот человек, которым притворялся раньше.

Он прав. За годы отсутствия в моей жизни он превратился в профессионального холостяка, вплоть до клишированных шелковых простыней. Это не мой Калеб – не тот Калеб, который поставил фиолетовое пятно на потолке моей спальни.

– Ты любишь Леа?

Я говорю это прежде, чем успеваю подумать. Во рту оседает горечь.

– Она очень милая, добрая и утонченная. Она всегда говорит правильные слова в правильное время. Но я почему-то не могу вызвать в себе чувства, которые должен к ней испытывать.

– Может, этих чувств не было изначально?

– А тебе не кажется, что ты переходишь черту? – Он откладывает столовые приборы и кладет локти на стол.

– Эй, мы же просто два незнакомца, которые пытаются узнать друг друга. Никаких «черт» пока нет.

Я откидываюсь спиной на спинку стула и скрещиваю руки на груди. Настроение скисло, как старое молоко, и мне хочется поругаться.

– Перемирие, – предлагает он, поднимая руки ладонями вверх.

Я не успеваю согласиться – он хватает наши тарелки и уходит на кухню. Я помогаю ему загрузить посуду и приборы в посудомоечную машину, а потом Калеб достает лед из морозилки и прижимает к моему пальцу.

Я смотрю, как он двигается. От его следующего шага я чуть не падаю в обморок. Он пытается объяснить мне правила футбола – я притворяюсь, что мне это интересно, – а затем берет мою руку и мягко обхватывает палец губами. Кольцо на этот раз соскальзывает без проблем. Вынув его изо рта, он помещает кольцо обратно в коробку без единого слова. Потом относит в спальню, пока я пытаюсь разжать свой кулак.

– Мне пора, – говорю я, вставая.

– Не уходи, – говорит он.

У меня звонит телефон. Приходится разорвать зрительный контакт, чтобы покопаться в сумочке. Мне очень редко звонят: телефон у меня только для форс-мажора и для Кэмми. Я ожидаю увидеть ее номер на экране, но там высвечивается номер Роузбад.

– Кто-то вломил твоей квартире! – кричит она, когда я поднимаю трубку.

– Успокойся, Роуз, я не понимаю – что?

– Кто-то вломил твой дом! – кричит она, как будто я попросила ее говорить громче, а не выражаться яснее.

Я качаю головой, все еще немного пьяная. Потом до меня вдруг доходит. Кто-то вломился в мою квартиру.

– Я сейчас приеду. – Я вешаю трубку и смотрю на Калеба. – Кто-то проник в мою квартиру.

Я повторяю слова Роузбад. Калеб хватает ключи от машины.

– Я тебя довезу, – говорит он, направляясь со мной к двери.

Он едет быстрее, чем я бы на его месте, и за это ему я благодарна. Я думаю о Пиклз: я забыла спросить о ней у Роузбад… мысленно молюсь, чтобы она была в порядке. Калеб провожает меня до двери, возле которой ждут двое полицейских.

– Вы Оливия Каспен? – спрашивает старший из них.

У него мертвые рыбьи глаза и следы оспы на лице.

– Да. Что с моей собакой? – Я пытаюсь заглянуть им за плечо, но они мешают мне пройти.

– Можно увидеть ваши документы?

Я достаю из сумочки водительское удостоверение и показываю ему. Удовлетворенный этим, полицейский отходит в сторону.

– Ваша собака у соседки, – говорит он уже немного мягче.

Я выдыхаю с облегчением. Убедившись, что Калеб идет за мной, я переступаю через порог. Не знаю, что я ожидаю увидеть, но точно не это. Все, что мог бы захотеть украсть вор, все еще на месте: телевизор, DVD-плейер, стереосистема.

Я озадаченно моргаю. Затем мой взгляд упирается в хаос, ранее бывший моим домом. Все разбито и сломано. Все. Фотографии, памятные безделушки, лампы – все в осколках. Диван разрезали – набивка торчит, как рвота. Я издаю нечто между всхлипом и воем. Калеб держит меня за руку. Я цепляюсь за него изо всех сил. Я хожу из комнаты в комнату, и по лицу текут слезы, когда я вижу, сколько ущерба нанесено моему имуществу. Неизвестный уничтожил все, чем я владею, подчистую. Только кофейный столик не сломан, и даже на нем вторженец потрудился вырезать слово «ШЛЮХА» ножом.

– Это не похоже на ограбление, – говорит Калеб одному из полицейских.

Я ухожу в спальню, не дожидаясь их ответа. Переступаю через свои искалеченные вещи, заглядываю в шкаф.

Моя памятная коробка лежит вверх дном. Я падаю на колени и начинаю перебирать свои сувениры, с облегчением оглаживая каждый предмет пальцами, когда нахожу его. Почти все на месте. Почти. Я закрываю глаза ладонями и покачиваюсь на пятках туда-сюда. Почему? Почему? Только одному человеку могло прийти в голову взять то, что пропало. А именно – злобной дьяволице с красными волосами и мотивом размером с задницу Урсулы из «Русалочки».

Я автоматически поворачиваю голову в сторону Калеба. Время. У меня мало времени. Она уже на пути к нему в квартиру, наверняка с уликой в руках. Меня начинает трясти. Я не готова. Я еще не готова с ним прощаться.

– Мисс? – Полицейский стоит у двери, глядя на меня. – Вы должны заполнить заявление, чтобы мы знали, что пропало.

Калеб протискивается мимо него и осторожно бродит вокруг моего разрушенного имущества. Он поднимает меня с пола и ведет обратно в гостиную. Его руки – словно якоря на моих плечах.

Гнев кипит у меня под веками, под носом и ртом. Курсирует по конечностям и танцует в животе. Я хочу схватить эту сучку за тощую цыплячью шею и сдавить изо всех сил, пока у нее голова не лопнет. Заставляя себя успокоиться, я поворачиваюсь к полицейским.

– Они ничего не взяли, – говорю я, показывая на телевизор. – Это было не ограбление.

– Вы знаете, кто мог бы сотворить подобное, мисс Каспен? Возможно, бывший парень? – предполагает он, искоса глядя на Калеба.

Знаю ли я? Я скрежещу зубами. Я могу рассказать им все прямо сейчас – пусть это не сойдет ей с рук.

Калеб смотрит на меня очень внимательно. Я открываю рот, но он опережает меня:

– Расскажи им о Джиме, Оливия, – говорит он мягко.

Джим? Нет – Джим бы никогда не сделал чего-то подобного. Нет, это работа женщины – слишком уж скрупулезно она выполнена.

– Это не Джим, – говорю я. – Пойдем заберем Пиклз.

Когда полицейские уходят, Калеб берет меня за руку:

– Переночуй сегодня у меня.

Я не собираюсь делать ничего подобного, но молчу, пока не придумаю план. Мы закрываем дверь и идем в квартиру Роузбад, где Пиклз истерически бросается ко мне. Роузбад кудахчет вокруг меня как курица-несушка, трогая и проверяя, все ли в порядке, пока я не хватаю ее за руки и не уверяю, что со мной все хорошо.

– Жди здесь, – говорит она, исчезая в кухне.

Я знаю, что грядет. С самой первой встречи Роузбад решила, что обо мне нужно позаботиться. Ее первым подарком стал старый охотничий нож, принадлежавший ее дорогому, давно почившему Берни.

– Если кто-то ворвется к тебе в квартира, возьми это. – Она махнула в воздухе ножом, демонстрируя, как нужно бить, и вручила его мне рукоятью вперед.

Я была тогда и польщена, и ужасно смущена одновременно, но закончилось все тем, что я стала хранить нож под кроватью.

Теперь каждый раз при виде меня она бежит в квартиру, чтобы взять оттуда какой-нибудь наполовину съеденный или с любовью использованный предмет, который она для меня отложила. Я не нахожу смелости ей отказывать.

Она выходит из кухни с большой сумкой апельсинов и сует ее мне в руки. Калеб вопросительно поднимает бровь. Я пожимаю плечами.

– Спасибо, Рози.

– Нет проблем. – Она подмигивает. А потом громко шепчет: – Укради сердце у этот мальчик. Пусть он женится на тебе.

Я бросаю взгляд на Калеба, который притворяется, что разглядывает вышивку Роузбад в рамке на стене. Он пытается не смеяться. Я целую ее в морщинистую щеку, и мы уходим. Калеб берет у меня сумку с апельсинами, непонятно улыбаясь.

– Что?

– Ничего.

– Давай говори.

Он пожимает плечами.

– Вы с ней выглядели очень мило.

Я краснею.

Мы садимся в его машину и съезжаем на шоссе. Я считаю уличные фонари, пытаясь придумать способ держать его подальше от Леа. Когда мы останавливаемся на выезде с шоссе, я тихо ругаюсь. Мы всего в нескольких кварталах от его высотки, и если я не хочу попасться на лжи, то мне нужно что-то придумать – и быстро.

– Можешь остановиться у обочины?

– Что? Тебя тошнит? – Я отрицательно качаю головой, и он сворачивает на торговую площадь. – Оливия?

Мы припарковались рядом с «Вендис», и я совершенно неуместно думаю об их фирменном мороженом. Внезапно у меня возникает идея.

– Давай поедем на природу? В то место, которое ты видел в журнале?

«После того как я получу свое мороженое», – добавляю я мысленно. Калеб озадаченно хмурится, и я ерзаю на сиденье. Он собирается отказаться, заявить, что я странная и сумасшедшая.

– Пожалуйста, – говорю я, закрывая глаза. – Я просто хочу оказаться как можно дальше отсюда…

Подальше от Леа и правды.

– Туда ехать восемь часов. Ты уверена, что хочешь этого?

Распахнув глаза, я яростно киваю.

– Я могу отпроситься на работе. Можно купить все необходимое на месте. Давай просто поедем… пожалуйста.