– Прекрати, – говорит он. – Просто прекрати.

Я смотрю ему в глаза. Затем отвожу взгляд. Почему с ним так сложно? Я просто хочу уже рассказать ему все…

– Смотри на меня, – требует он.

Я смотрю.

– Ты ищешь оправдания и играешь со мной в игры, – произносит он.

– Нет, я…

– Да. Играешь. Меня не волнует, что ты сделала. Просто скажи мне, что ты чувствуешь.

Он кажется таким сердитым. Я вжимаюсь в дерево, пока не начинаю чувствовать, как кора впивается мне в спину. Он хочет честного ответа, но я почти уверена, что для этого надо быть честным человеком. Я облизываю губы и думаю… думаю. У меня миллион мыслей в день, и все они – о Калебе. Все, что мне нужно, – это высказать одну из них вслух.

– Я хочу, чтобы ты поцеловал меня.

Он не выглядит удивленным.

– Что еще?

Его губы – все, что я вижу. Такие чувственные и пухлые. Дыхание становится предательски частым.

Если я наклонюсь еще немного вперед, наши губы соприкоснутся. Но по опыту знаю: он не даст мне того, что я хочу, пока я не дам ему то, что хочет он.

Мое упрямство дает о себе знать. Я отворачиваюсь. Но он возвращает мою голову в прежнее положение, надавив пальцем на подбородок.

– Оливия… – предупреждает он.

Его глаза вот-вот просверлят во мне дыры. Я чувствую кончиками пальцев жар его груди: его сердце бьется так же часто, как мое.

– Скажи это, Оливия. Хоть раз – просто скажи это, черт побери.

Он выжидающе смотрит на мои губы. Я думаю о том, чтобы снова соврать. Мне не нравится его внезапная прямота. Меня полностью устраивало играть в игры.

– Я хочу… чтобы ты… – я ищу верное слово, но не могу найти его. – Может, ты сначала поцелуешь меня, а уж потом посмотрим, что я чувствую?

Он высовывает кончик языка между зубами. Смотрит на мой рот, словно размышляя. Я с трудом держусь на ногах. Он перемещает руки – одно предплечье теперь упирается в дерево над моей головой, а другая рука обвивает меня за талию.

Мы стоим лицом к лицу, соприкасаясь лбами. Я тяжело и часто дышу в предвкушении. Я вся сплошное клише – бабочки в животе, щекотка и жар, сливающиеся в сильнейшее желание, которое я когда-либо ощущала.

Я комкаю в пальцах его футболку.

– Чего ты ждешь?

Глупый любитель рыжих!

Он прищуривается, и я хочу зацеловать морщинки в уголках его глаз. Голос его звучит хрипловато и уязвимо, когда он говорит:

– Если я поцелую тебя, то уже не остановлюсь.

Я закрываю глаза. Это угроза, но хорошая.

– А я и не стану просить тебя остановиться, – шепчу я ему в губы.

В тот момент, когда я чувствую прикосновение его губ к своим, я хочу умереть. Он слегка прикусывает мою нижнюю губу, прежде чем отстраниться. Убрав руки с его груди, я обнимаю его за шею.

– Ты сказал, больше никаких игр.

Он улыбается мне в губы. Я стою на цыпочках, прижимаясь к нему. Один нежный поцелуй… второй… еще один легкий укус; его поцелуи похожи на него самого. Он любит дразнить, чередуя быстрый и медленный темп, жесткость и мягкость. Я уже почти привыкла к его ритму, когда его язык скользит мне в рот. Я постыдно ахаю. Он улыбается снова, и это так сексуально, что я целую его активнее.

Еще несколько невесомых поцелуев, а потом он атакует в полную силу. Наши рты сталкиваются, как две яростные грозовые тучи. Его руки движутся вверх по моему животу.

Я атакую в ответ, потому что я тоже зла. Я целую его за все то время, когда мне не удавалось его поцеловать, и за все то время, когда он целовал Леа вместо меня. Я целую его, потому что я все разрушила, а могла бы целоваться с ним вот так каждый день. Он отстраняется, чтобы поцеловать чувствительное место в основании шеи.

– Оливия, – говорит он мне на ухо.

Меня пробирает дрожь. Когда его голос становится таким низким, я знаю, что он серьезен. Мы оба тяжело дышим.

– Ты любишь меня?

Я замираю. Мурашки бегут по спине. Он хватает меня за подбородок, заставляя посмотреть на него.

Я знаю, что, если не отвечу ему, он уйдет. Я так хочу быть с ним честной, сказать ему, как давно я уже его люблю, и почему я люблю его – но все, что я могу, это слабо прошептать «да» в ответ.

– Скажи это, – говорит Калеб.

Я скрежещу зубами. Он встряхивает меня.

– Скажи!

Откуда он знает, что это правда?

– Я люблю тебя! – кричу я ему в лицо.

Он выглядит так, как будто его ударили. Теперь я чертовски зла.

Я тянусь к его поясу и резко расстегиваю пуговицу у него на джинсах. Он этого не ожидал.

Он застывает – все его тело напряжено. Я целую его, стараясь расплавить сопротивление. Это работает. Он обрушивается на меня, как потоп. Отстранившись от моих губ, он снимает с себя рубашку и возвращается так быстро, что мне едва хватает времени отдышаться.

Я осторожно его касаюсь. Мышцы напряжены под кончиками моих пальцев. Он так прекрасен – широкие плечи, узкая талия. Я неуверенно убираю руки. Калеб хватает меня за запястья, не позволяя разорвать касание. Он – эксперт, а я – новичок, и это очевидно нам обоим. Он задает темп, полностью контролируя ситуацию. Стянув с меня футболку, он целует мои плечи, расстегивает лифчик. Я переступаю через свои штаны. Он отходит на шаг.

Затем смотрит на меня. Это настоящая пытка. Дикий и маскулинный момент – и я позволяю ему насладиться этим, потому что не позволяла прежде. Я чувствую себя выставленной напоказ. Я никогда никому не разрешала увидеть меня обнаженной.

Налюбовавшись, он притягивает меня к себе.

– Боже, Оливия, – говорит он мне в шею.

Я вся вспыхиваю. Я не знаю, что значат эти слова. Отстранившись, я смотрю на его лицо. Его взгляд изменился: больше там нет ни спокойствия, ни веселья. Я вижу лишь потребность и похоть. Я так этого боюсь.

Одним плавным движением он укладывает меня на прохладную траву. Воздух пахнет апельсиновыми цветами. Я прижимаюсь к нему в ожидании.

Он аккуратно входит в меня. Мы смотрим друг другу в глаза: мои распахиваются все шире с каждым сантиметром: я не знала, что это будет вот так. Мне хочется застонать. Я хочу впиться ногтями в его спину и обхватить ногами, но я слишком гордая для этого. Он завороженно наблюдает за моим лицом.

Он следит за моей реакцией, но она внутри, там, где он не видит… там, где я ее старательно прячу.

Он движется назад, затем снова вперед. Посасывает мою нижнюю губу. Смеется мне в рот. Я отклоняю голову, чтобы посмотреть на него.

– Значит, ты из того типа девушек.

Я не знаю, о чем он. Не уверена, что меня вообще волнует – мне слишком хорошо.

Схватив меня за запястья, он прижимает их к земле у меня над головой.

– Расслабь ноги.

Впервые в жизни я делаю то, что велено. Внезапно ощущения становятся еще лучше. Я сжимаю губы и отворачиваю от него лицо, чтобы спрятаться. Он касается зубами моего уха – мурашки бегут у меня по телу.

– Смотри на меня, – голос его звучит хрипло.

Я смотрю. Он движется резче. Дыхание у меня сбивается. Еще резче… и я дышу, как будто пробежала марафон.

– В тебе так хорошо.

Это меня добивает. Что-то вроде стона теряется в его ключицах, когда я прижимаю лицо к его груди. Его внезапно осеняет.

– Значит, вот так я заставлю тебя стонать?

После этого он говорит по-настоящему грязные вещи мне на ухо. Он нашел мою слабость. Я издаю звуки, о которых буду жалеть до конца своей жизни.

Я чувствую, что скоро кончу, но не хочу, чтобы это заканчивалось. Он полностью контролирует мои разум и тело. Мне не нравится это ощущение. Когда он наклоняет голову к моему плечу, я пользуюсь возможностью, чтобы перевернуть нас обоих и оказаться сверху. Он позволяет мне управлять нашими движениями еще несколько минут, прежде чем схватить меня за бедра. В эту игру могут играть двое. Я наклоняюсь, чтобы прошептать ему на ухо:

– Сильнее, Калеб… и не смей вытаскивать…

Он закрывает глаза, впиваясь пальцами в мои бедра. Я праздную маленькую победу, пока он не переворачивает меня обратно на спину.

– Я и не планировал.

Мой оргазм ставит точку в его предложении. Я не издаю ни звука.

Мы не говорим по пути домой. Калеб помогает мне убрать беспорядок в квартире. Мы заполняем десять больших мусорных пакетов тем, что было раньше моей жизнью, собирая осколки разбитых тарелок и стаканов в один пакет, а обрывки одежды – в другой.

Мы работаем в тишине, пока на фоне тихо играет радио. Я постоянно прерываюсь, чтобы подумать о том, что произошло в апельсиновой роще.

Поднимая фотографию Томаса Барби в сломанной рамке, я чувствую соленые слезы на губах. Это просто фото, но оно было моим, и я его любила. Однако я не успеваю его выбросить – Калеб спасает фото у меня из рук и откладывает в сторону.

– Это еще можно исправить, – говорит он, проводя пальцем вдоль моей щеки.

Когда я нахожу осколки антикварной фарфоровой фигурки, принадлежавшей моей бабушке, я запираюсь в ванной, чтобы поплакать. Калеб, чувствуя важность раскрашенной вручную пастушки, оставляет меня в покое и тайно избавляется от всех осколков, кроме лица фигурки, которое чудесным образом осталось нетронутым. Я нахожу его позже, завернутое в салфетку и уложенное в коробку с другими едва-едва уцелевшими вещами, которые, как он думает, я захочу оставить.

Когда все, что было моим, разложено в десять мусорных мешков у входной двери, Калеб обнимает меня и уходит. Я прислоняюсь к окну, глядя на парковку, и смотрю, как он идет к машине. Мне ужасно одиноко. Мои легкие как будто перестают работать. Я надавливаю ладонями себе на виски, сжимая голову. Я не могу так. Я не могу больше лгать. Он слишком хорош. Он не заслуживает моей гнилой натуры, он заслуживает услышать правду от меня, а не от Леа.