Несправедливо…

Леа смотрит на меня из-под ресниц и даже не пытается улыбнуться.

– Я ознакомилась с вашим делом, миссис Дрейк…

– Смит, – поправляет она меня.

– Точно. Я горжусь своей честностью, так что скажу вам сразу: со стороны обвинения все выглядит совсем не в вашу пользу.

Калеб что-то ворчит себе под нос при упоминании «честности». Леа зеленеет. Я продолжаю, игнорируя косые взгляды Берни. Она думает, что я отпугну их, лишив фирму шанса прославиться и заработать.

– У них есть свидетели, готовые дать показания, что именно вы стояли за подделкой результатов испытаний «Пренавина».

Сцепив руки под подбородком, я наблюдаю, как Калеб ерзает на стуле рядом со своей грязной, отвратительной женой.

– У нынешнего прокурора – самый высокий процент выигранных дел в штате Флорида. На вас нацелились как следует, вы понимаете это? Все ваши секреты и секреты вашего отца – все во время суда всплывет наружу. После этого у вас не останется ни единого скелета в шкафу.

Леа смотрит на меня остекленевшим взглядом. Похоже, я напугала ее сильнее, чем намеревалась. В ее глазах блестят слезы. И я наношу контрольный удар:

– Не всегда удается побеждать, – говорю я, многозначительно глядя на нее.

Она поднимает взгляд, и я вижу в ее глазах узнавание. Воцаряется тишина. Каждый, кто здесь присутствует, или понимает, что что-то происходит, или спит. Я не отвожу взгляда от лица Леа.

– Вы можете помочь мне? – говорит она наконец, и в ее голосе слышится отчаяние.

Я выпрямляюсь на стуле. Это что-то новенькое – мой заклятый враг просит о помощи. Я знала, что карма настигнет нас обеих, но боже, она и правда получила свое. Теперь я контролирую ее жизнь. Я смотрю на Калеба. Его жизнь я тоже контролирую. Я медлю с ответом. Поднявшись, я прохожусь по комнате, сцепив руки за спиной.

– Могу.

Она заметно обмякает от облегчения.

– На что вы готовы ради того, чтобы вас признали невиновной?

Она молчит несколько мгновений, изучая мое лицо, как я только что изучала ее. Затем она наклоняется, положив пальцы с яркими красными ногтями на стол так, как будто касается клавиш пианино.

– На все. Я готова на все.

И в этот пугающе напряженный момент мурашки идут у меня по коже. Я верю ей. Мы одинаковые. Мы обе готовы продать свою душу, чтобы заполучить желаемое. Мы обе любили одного мужчину. Мы участвовали в грязной войне за него, и у нас обеих найдется повод для сожалений.

Я беру дело. Придется дискредитировать свидетелей, демонизировать ее отца и изобразить Леа хорошим человеком, которым она не является. Я делаю это не ради карьеры – пусть Калеб и думает иначе. Я делаю это ради того раза, когда он остановил машину и отказывался ехать дальше, пока я не согласилась спеть с ним «Больное разбитое сердце», и ради того дня, когда он целовал меня на полу своей спальни, удерживая мои руки. Я делаю это, потому что он до сих пор называет меня Герцогиней.

Это все та же постыдная игра, в которую я играла все это время, – быть рядом с Калебом, невзирая на обстоятельства, чего бы это ни стоило.

Калеб, Калеб, Калеб.

Мы заканчиваем встречу, планируя следующую, и намечаем список дел, пожимая руки. Берни любит пожимать руки. После этого я спешу в туалет и сую руки под кипящую воду, пока те не становятся ярко-красными: меня приводит в бешенство тот факт, что мне пришлось касаться Леа. Берни ждет меня в офисе.

– Что это было? – спрашивает она нехарактерным для нее резким тоном.

– Это вас не касается. Я получила дело и собираюсь выиграть его, а большего вам знать не нужно.

– Моя девочка, – говорит Берни довольно и уходит, не настаивая на дальнейших пояснениях с моей стороны.

Глава 16

Глава 16

Настоящее

После девяти месяцев подготовки дело наконец доходит до суда. Один из свидетелей обвинения – мужчина. Во время перекрестного допроса он злится на мое обвинение в том, что он завидует повышению Леа, и называет ее избалованной сукой на весь зал.

Вторую свидетельницу отец Леа уволил через пару месяцев после начала клинических испытаний «Пренавина». Я показываю судье пять разных писем, которые свидетельница адресовала отцу Леа – сначала она умоляла вернуть ей работу, затем угрожала уничтожить его любым возможным способом.

Третьей свидетельницы не было на работе в тот день, когда она, по ее словам, видела, как Леа подменила результаты на компьютере. В доказательство этого я показываю ее штраф за превышение скорости и видео ее прослушивания для «Американского идола».

Я мастерски себя контролирую: когда Оливия-адвокат заходит в зал суда, она всегда выглядит хладнокровной и бесстрастной – воплощение женского равенства и молодой силы. Я так хороша в притворстве, что иногда перестаю понимать, кто я на самом деле. Вечерами после суда я распускаю свой пучок, расчесываю волосы пальцами и выхожу к океану, чтобы поплакать (да, я все так же мелодраматична). Хотела бы я, чтобы моя мама была со мной. Хотела бы я, чтобы…

Калеб присутствует в суде каждый день. Я вынуждена видеть его, чувствовать его запах, взаимодействовать с ним… быть с ним рядом. Он все так же крутит кольцо на большом пальце, когда нервничает. В основном он делает это, когда я говорю. Я знаю: он ждет, что я выкину что-то безумное и иррациональное. Но я контролирую ситуацию: у меня есть работа, и – нет, это не ради того, чтобы выиграть дело. Это ради него и моего искупления.

Мои свидетели дают показания один за другим, и защита становится крепче. Я лично подобрала самых отчаявшихся – тех, кто потеряет больше всех, если Леа проиграет: пожилых работников, которые не получат свою пенсию, молодых химиков, которые только начинают свою карьеру.

Леа наблюдает за мной, подозрительно щурясь, пока я аккуратно освобождаю ее от одного обвинения за другим. Иногда, готова поклясться, я вижу в ее глазах восхищение.

Как-то раз я прихожу в зал суда пораньше, потому что хочу обсудить кое-что перед началом. Калеб сидит на своем обычном месте – Леа нет рядом.

– С днем рождения, – говорит он, пока я открываю портфель с документами.

– Удивительно, что ты помнишь об этом, – говорю я, не глядя на него.

– Почему?

– Ну, за годы знакомства ты много о чем забыл.

– Я никогда не забывал тебя, – говорит он.

И как будто хочет сказать что-то еще, но в зал входит прокурор, и Калеб захлопывает рот.

К девятой неделе процесса я уже вызвала на допрос семь свидетелей. Из тридцати сотрудников, работавших под начальством Леа над созданием «Пренавина», только семь готовы были дать показания в ее пользу. Из этих семи трое верны ей абсолютно, а четырьмя другими я мастерски манипулировала. Приходится довольствоваться тем, что есть: я профессионально раскручиваю их показания в свою пользу.

Свидетелей со стороны обвинения я дискредитирую. Женщина потеряла мужа из-за инфаркта во время раннего запуска «Пренавина». Я выуживаю у нее сведения о том, что у ее мужа было плохо с сердцем еще до приема препарата из-за нездоровой диеты. Ветеран рассказывает о счетах в тысячи долларов за лечение после «Пренавина»: препарат разрушил его печень и ему понадобилась трансплантация. Я рассказываю о его алкогольной зависимости, уничтожившей его печень задолго до «Пренавина».

Мы спихиваем всю вину на отца Леа, которому из могилы последствия уже не страшны. Ее расстраивает необходимость запятнать его имя, но я напоминаю ей, что если бы он был жив, то сидел бы сейчас на ее месте и с радостью принял бы на себя вину ради любимой дочери.

Леа дает показания последней. Мы подумываем не допрашивать ее вовсе, но решаем, что присяжным необходимо услышать ее сладкий голосок и заглянуть в испуганные глаза. Она прекрасно изображает уязвимость.

– Миссис Смит, были ли вы осведомлены, когда подписывали эти документы, что в Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов были отправлены результаты тестирования не «Пренавина», а его аналога «Паксилвана»?

Я стою немного слева от нее, взглядом напоминая ей, как отвечать на вопросы, которые мы репетировали десяток раз.

– Нет, я не знала об этом. – Она поднимает розовый платок к носу и аккуратно сморкается.

Краем глаза я смотрю на присяжных. Они наблюдают за ней настороженно, как будто пытаются понять, способна ли она на такой обман – эта хрупкая девушка в лавандовом платье. Я вспоминаю тот раз, когда она сидела в моей квартире, выдыхая сигаретный дым из алых губ, с глазами, подведенными черным. «О да, она более чем способна на это – и не только», – говорю я присяжным мысленно.

– Что, по словам вашего покойного отца, – спрашиваю я, глядя на присяжных, – вы тогда подписывали?

– Результаты клинических испытаний, – отвечает она слабым голосом.

– Читали ли вы эти результаты, прежде чем подписать их? Вы наблюдали за результатами лично в лабораториях?

– Нет. – Она всхлипывает, опуская взгляд. – Я доверяла отцу. Если ему нужна была моя подпись, то я подписывала без вопросов.

– Как вы думаете, ваш отец знал о том, что результаты клинических испытаний «Пренавина» – поддельные?

Это была самая трудная часть. Я вижу, как Леа колеблется, пытаясь заставить себя сказать эти слова. В глазах присяжных ее нежелание говорить плохо о своем папочке только добавит правдоподобности.

– Да, думаю, он знал, – говорит она, глядя прямо на меня.