– Ладно, – говорю я, но ни секунды в это не верю.

Но все и правда становится лучше. Сперва я нервно приспосабливаюсь к новой рутине. Сбежав в Техас четыре года назад, я приехала туда практически с пустыми руками. Я построила там новую жизнь, заполняя шкафы тарелками и стаканами, купила новое фото Томаса Барби для стены в коридоре. Ничего не напоминало мне о приключениях во Флориде. А теперь, когда я прихожу домой, то включаю те же лампы и завариваю чай в том же чайнике, которые были у меня в Техасе. Это сбивает с толку. И все же из-за всех этих перемен приходится пройти через неприятный этап привыкания.

Через несколько недель Санни-Айлс-Бич становится мне домом, «Спиннер и Помощники» – работой, а «Пабликс» на пересечении 42-й авеню и Эйзенхауэр – привычным продуктовым магазином. Кэмми приезжает с Пиклз еще неделю спустя, как было запланировано. Она остается на месяц у меня, затем переезжает в собственную квартиру в получасе езды. Кэмми не нравится Тернер. Я уже говорила об этом? Она говорит, что он предсказуем, как менструация девственницы. То есть она не то чтобы ненавидит его, но она вполне могла бы без него обойтись, как она неоднократно мне напоминает. Мне нравится Тернер. Правда.

Он навещает меня каждые две недели или чаще, если позволяет расписание. Он всегда привозит Пиклз пару старых носков поиграть – она разрывает их на части примерно за два часа. Меня эти его подарочные носки слегка беспокоят, особенно когда я начинаю находить остатки обмусоленной шерсти между диванных подушек. Мне бы хотелось, чтобы он просто покупал ей резиновые игрушки. Однажды я говорю ему об этом, пока мы едем в новый ресторан на южной стороне города. Влажность слегка уменьшилась, и в открытые окна машины задувает холодный хлесткий ветер. Это напоминает мне об одной теплой зиме, случившейся так давно.

– Например, жевательные косточки, – говорю я слегка скучающим и отстраненным голосом. – Они ей нравятся.

– Хорошо, детка, – Тернер кладет мне руку на колено и начинает качать головой в такт музыке.

У него такой скучный вкус в музыке. Ровный, как квадрат. Я напеваю про себя тему из «Губка Боб Квадратные Штаны», глядя в окно. И вдруг я замираю. Тернер обеспокоенно поворачивается ко мне:

– Что случилось, детка? – спрашивает он, снижая скорость.

Детка.

– Ничего, ничего. – Я улыбаюсь, чтобы спрятать соленую влагу в глазах. – Просто ногу свело, и все.

Я притворяюсь, что потираю ногу. Но она не болит. Просто, глядя в окно, я зацепилась взглядом за разноцветную мигающую вывеску. Когда я сосредоточиваюсь на ней, живот болезненно сводит.

«Старое Доброе Мороженое Джексона»…

Как будто где-то в голове открылась дверь и все воспоминания, от которых я пряталась, хлынули назад. Пенни, и поцелуи, и бассейн, и все, что я разрушила своими руками. Черт. Меньше всего на свете я нуждалась сейчас в ноющем сердце.

– Почему бы нам не поужинать там? – говорю я с притворным весельем, кивая на кафе с мороженым.

Тернер смотрит на меня как на сумасшедшую, которой я и являюсь.

– Там? – переспрашивает он с очевидным отвращением в голосе.

Я морщусь.

– Ага. Разве ты не устал от всех этих пафосных ресторанов? Попробуем что-нибудь новое. Ну, давай, а? – Я обиженно выпячиваю нижнюю губу, потому что обычно это помогает мне добиться желаемого.

Театрально вздохнув, он сворачивает на площадь. Я задумываюсь над тем, какого черта я делаю и почему мне так нравится себя наказывать. Я хочу доказать себе, что это просто очередное кафе. Там нет никакой романтической магии. Но больше всего я хочу убедиться, что просто могу побывать в месте, навевающем воспоминания, без нервного срыва.

Приве-е-ет, Мороженое Джексона.

Кафе осталось почти таким же, как семь лет назад, – единственное, чего не хватает, это Харлоу, чье отсутствие я замечаю сразу. На стене за кассой висит его фотография. Внизу даты: «10 августа 1937 – 17 марта 2006». Я грустно ему улыбаюсь, пока жующая жвачку девушка-подросток ведет нас к столику. «Ей явно не хватает манер», – думаю я с горечью.

– Неплохое место.

Сарказм Тернера не остается незамеченным. Я обвожу взглядом «счастливый» и «несчастливый» столики.

– Заткнись. Хватит вести себя как сноб.

Он тут же смягчается:

– Прости, сладкая, – говорит он, беря меня за руки. – Я постараюсь быть более открытым к подобным вещам, хорошо?

Сладкая. Я сухо киваю, изучая меню.

Пока все идет неплохо. По крайней мере, я не дрожу и не плачу, ничего такого. Может, я и правда в порядке. Мы ужинаем и заказываем десерт. Я пытаюсь не думать о беседе, которая произошла под этой крышей годы назад, но периодически фразы вроде «Потому что мне важнее было узнать тебя поближе, чем победить в очередной игре» всплывают в голове. Я быстро отмахиваюсь от них и смотрю на своего чудесного жениха, который сегодня даже занизил свои стандарты, чтобы поесть здесь со мной. Благословение. Он – настоящее благословение свыше.

Когда мы уходим, я останавливаюсь у машины для создания сувенирных пенни, и мое сердце начинает биться быстрее. «Может, Тернер заметит, – думаю я. – Может, он сделает что-нибудь милое и романтичное с надписью на монетке». Но Тернер просто идет дальше, не замечая, и я разочарованно следую за ним. Той ночью я не занимаюсь с ним сексом.

Неделю спустя в дверь моего офиса стучат.

– Мисс Каспен? – это секретарша. – Мисс Спиннер желает видеть вас у себя в кабинете.

Черт! Берни всегда видела меня насквозь. Я собираюсь с духом, проводя пальцами по своей юбке от «Диор». Мне нравится покупать дорогие вещи. Если я ношу что-то, что стоит больше месячной зарплаты, то чувствую, что мой гниющий каркас хотя бы красиво обернут.

Я направляюсь в угловой офис, репетируя свою фирменную улыбку «Жизнь Великолепна». Я стучу, и она разрешает мне войти.

– У меня для тебя есть хорошие новости и плохие, – говорит Берни, когда я оказываюсь в кабинете.

Все та же старая добрая Берни, сразу к делу. Она жестом велит мне сесть в одно из кресел с узорами в виде пятен коровы. Я сажусь, скрестив ноги.

– Какую новость предпочитаешь услышать первой? – спрашивает она.

Теперь у Берни появилась седина в волосах и подруга по имени Фелиция.

– Хорошую, – говорю я, прикусив губу.

Плохие новости Берни могут разниться от «Я закрываю фирму, чтобы разводить гусениц на продажу» до «Я потеряла номер своей любимой службы доставки». Мне нужно мысленно подготовиться.

– Хорошая новость, – начинает она, – заключается в том, что я готова дать тебе твое первое по-настоящему большое дело – и оно будет громким, Оливия.

– Ла…дно, – говорю я, чувствуя пузырящуюся внутри радость.

Мне хочется вскочить и исполнить победный танец. «Ра-ра-сис-бум-ба!»

– Что за дело? – спрашиваю я спокойно.

– Слышала о маленькой фармацевтической компании «ОПАЙ-Джем»?

Я отрицательно мотаю головой.

– Это дочерняя фирма одной из больших корпораций. Шесть месяцев назад они выпустили в продажу новое лекарство под названием «Пренавин». Через три месяца после этого двадцать семь различных больниц сообщили, что «Пренавин» был обнаружен в крови у людей, поступивших с инфарктом – двое жертв были возрастом до тридцати лет и не имели ранее проблем с сердцем. Было проведено формальное расследование, и федералы раскопали кучу дерьма на этих людей.

– Дерьма какого рода? – спрашиваю я.

– Во время клинических исследований в тридцати трех процентах случаев у добровольцев наблюдалось свертывание крови. Тридцать три процента, Оливия! Ты знаешь, как это много? Это как шестидесятисантиметровый член.

Я морщусь. Она слишком часто упоминает мужские гениталии.

– Этого достаточно, чтобы Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов запретило выпускать продукт за шесть месяцев до того, как у «ОПАЙ-Джем» был бы шанс поставить его на рынок.

Берни бросает мне огромную папку с документами.

– И как они выпустили препарат без одобрения Управления?

– О, они получили одобрение. Они сфальсифицировали данные для продажи «Пренавина».

А, старый добрый трюк с подменой.

– Но зачем «ОПАЙ-Джем» так рисковать после таких результатов на исследованиях? Они должны были знать, что рано или поздно все это всплывет и погребет их под собой.

– Большинство случаев мошенничества в таких случаях сложно обнаружить. В основном они получают огласку только при впечатляющей халатности работающих на компанию фармацевтов.

– Хм-м-м, – говорю я.

– И они – не наше дело. – Она забирает папку у меня из рук и заменяет ее другой.

– Генеральный директор и сооснователь компании умер две недели назад от обширного инфаркта. Тогда все взгляды устремились на его дочь – избалованную девчонку двадцати с небольшим лет с образованием Лиги плюща и слишком большой юридической властью над подписанием документов.

– А ее должность?

– Вице-президент отдела внутренних расследований. Окружной прокурор нацелился на нее всерьез. Они выстраивают против нее дело прямо сейчас, пока мы говорим.

– Что у них на нее есть?

Я пролистываю папку, скользя взглядом по скучному юридическому жаргону.

– Ее подпись – на всех документах, поданных в Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов, что означает, что она руководила всем проектом. Она знала, что они подают на рассмотрение фальсифицированные данные.