— Ты поэтому носишь спортивные костюмы? — я раздражённо посмотрела на него. — Чтобы гнаться за нежелающими клиентами?

Он смеётся будто я шучу. Я не шучу.

— Мне кажется, они мне идут. — Он проводит руками по пивному животу. — Делают меня стройным.

— Ммм, конечно.

— Пожалуйста, помни, — говорит он, прикладывая руку к сердцу, — что я не враг. Нет нужды оскорблять мою фигуру. Я чувствительный, знаешь ли.

Я останавливаюсь на тротуаре и разворачиваюсь к нему.

— Прости, Подж, — сказала я, стараясь быть искренней. — Ты прав. Спасибо, что ты друг. Я явно не очень хороша в том, чтобы быть другом в ответ.

— Извинения приняты, — говорит он, обнимая меня за плечи и притягивая к себе. Я думаю, это будет короткое объятие, но он продолжает идти вперёд, не отпуская меня из захвата. — А теперь пойдём разберёмся с твоей печалью по-ирландски. С крепким напитком.

— Звучит не слишком полезно для здоровья.

Он ухмыляется, косо глянув на меня, когда мы входим в паб, который он и Каллум часто посещают. Я остановилась на мгновение, ожидая увидеть его здесь, но быстрый осмотр зала не выявляет унылых светловолосых ирландцев.

— Обещаю не рассказывать твоему терапевту, если ты не расскажешь моему, — говорит Подриг, вытягивая для меня стул у стойки.

Я сажусь, он устраивается рядом и окликает пожилого бармена, заказывая пиво. Я беззвучно произношу «сидр» у него за спиной, и бармен заговорщицки мне подмигивает.

— У меня нет терапевта.

— У меня тоже.

Перед нами ставят напитки: тёмно-красный эль для Подрига и светлый сидр для меня. Мы чокаемся, имитируя тост. — За дешёвую замену психотерапии. Sláinte².

— Sláinte, — повторяю я и делаю глоток. Шипучка ненадолго приглушает боль. — Думаю, это называется алкоголизм.

— Это алкоголизм только в том случае, если ты считаешь, что не можешь жить без выпивки. — Он хлопает ладонью по стойке, пугая соседних посетителей. И меня. Брови нахмурены, он внимательно изучает моё лицо. — Тебе нужен этот алкоголь, чтобы почувствовать себя лучше?

— Нет, — отвечаю честно. Из всех возможных зависимостей после потери ребёнка, самоизоляция стала моим наркотиком. Алкоголь — вещь, к которой я равнодушна.

— Тогда всё отлично, — говорит он, отпивая пиво и грустно улыбаясь, будто понимает всё то, что я не сказала вслух. В этом весь Подриг — человек с редким даром, способный по-настоящему чувствовать атмосферу вокруг.

— Мне стоит волноваться насчёт твоих алкогольных привычек? — сказала я, в надежде, что это прозвучит как шутка. Я же ещё умею шутить, верно?

Он фыркает, и я облегчённо улыбаюсь.

— Не переживай за меня. Дермот, — кивает он на бармена, — всегда следит, чтобы я не перебрал. Если что, сам доставит меня прямиком к дверям реабилитационного центра. — Они обмениваются уважительным кивком. — Так вот, Шивон дала мне краткую версию со стороны, но ты сама хочешь рассказать, что там у тебя с твоим мужчиной?

— Он не мой.

Он закатывает глаза.

— Это всего лишь фраза.

— Знаю, — говорю ровно. — Просто хочу уточнить.

Он поднимает руки в знак невиновности. — Ладно, извини. Что там у тебя с не твоим мужчиной?

Я бросаю на него сердитый взгляд, а он усмехается. К своему удивлению, замечаю, что уже осушила половину бокала, и тепло от алкоголя разлилось по венам. Шок постепенно растворяется, и вместе с ним — желание держать всё внутри. Было бы так приятно хоть ненадолго распутаться.

— Вчера я зашла в «McDonough's» на обед, и парень, который там работает, сделал то, что можно было бы истолковать как попытку подкатить ко мне.

Подриг допивает остаток пива и подзывает Дермота за новым.

— Колин?

— Ага.

— Значит, это точно был флирт. — Он благодарит Дермота за наши бокалы, и тот кивает, чуть наклонив кепку. У него добрые глаза, и мне становится спокойно здесь, в его баре. Будто я могу немного опустить броню.

О боже, похоже, алкоголь уже делает меня сентиментальной.

— В общем, — стону я. — Шивон что-то сказала об этом при Ниам, а та, как всегда, повторила…

— Как она обычно делает.

— …и Каллум воспринял это по-своему. Я даже не знаю, как объяснить. Он сказал, что я могу встречаться с кем угодно. А потом велел мне ехать домой. — Слова срываются быстро, и как только я их произношу, будто тяжесть с плеч падает. Я хихикаю — и как же хорошо снова смеяться. — Это же глупо, правда?

Подриг поднимает бровь. — Ещё как.

— Никогда не видела, чтобы он так себя вёл. Это было так на него не похоже. — Даже мне самой мой голос кажется жалобным. Я делаю ещё глоток, пытаясь утопить шум внутри.

— Он теряет голову, когда дело касается тебя. Вот и ведёт себя как идиот.

Я бросаю на него тяжёлый взгляд.

— Я не оправдываю его, если ты об этом подумала. Просто наблюдение.

— Я смотрю на тебя не из-за этого.

— А из-за чего тогда? — спросил он, проводя рукой по волосам. Серебристые пряди в темных локонах мягко блестят в тусклом свете барных ламп.

— Ты сказал, что он теряет голову, когда дело доходит до меня. — Я сглатываю. — Что ты имеешь в виду?

На лице Поджа написано не придуривайся.

— Очевидно, что он к тебе неравнодушен. Никто не реагирует так на человека, к которому ничего не чувствует.

Я фыркаю.

— Ну, учитывая, что он сказал, будто то, что между нами было, ничего не значило, и что мы просто глупые дети, думаю, ты ошибаешься.

— Иногда ложь, которую мы говорим другим, — это та, в которую отчаянно пытаемся поверить сами.

Я поднимаю брови. — Неожиданно глубоко.

Он приподнимает наполовину пустой бокал.

— Я умнее, когда подвыпивший.

Я осушаю свой. — А я, наоборот, становлюсь только глупее.

Он смеётся, мой желудок урчит, и я чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы, но быстро моргаю, прогоняя их.

Вокруг гудят голоса — люди разговаривают, пьют, смывают заботы прошедшей недели. Я позволяю звукам заполнить уши, не пытаясь их различить, лишь превращая всё это в ровный шум, от которого внутри становится менее пусто. Мой взгляд скользит от лица к лицу, не задерживаясь ни на одном дольше секунды. Глядя на этих людей, я думаю, по кому они скучают и скучают ли по ним в ответ. Думаю, о чём они жалеют — и заслуживаем ли мы все прощения в итоге.

Очень надеюсь, что да. Все мы.

— Леона, — произносит Подриг, вырывая меня из раздумий. — Я задам тебе вопрос, и не хочу, чтобы ты сразу отмахнулась. Просто выслушай, хорошо?

Я киваю. В руке уже новый напиток. Не помню, когда он появился, но благодарна, что он есть.

Подриг внимательно смотрит на моё лицо, будто ищет ответ.

— Ты всё ещё любишь Каллума? Любила ли вообще?

В его голосе нет ни осуждения, ни вызова. Он не пытается оценить мою реакцию. И я понимаю — что бы я ни ответила, он не подумает обо мне хуже.

И именно поэтому я решаю сказать ему правду.

Глаза наполняются слезами, и в этот раз моргать бесполезно. Они падают вместе со словами, что срываются с губ: — Я никогда не переставала.

Он лишь кивает — будто и ожидал этого, и протягивает мне бумажную салфетку. Я вытираю глаза, смущаясь, что плачу на людях, и машу Дермоту в конце стойки:

— Можно нам по шоту, пожалуйста?

Глава восемнадцатая

Глава восемнадцатая

Каллум

Я еду, кажется, целую вечность, хотя в Кахерсивине просто не хватает дорог, чтобы это было правдой.

Какое-то время я позволял всей мерзости, копившейся внутри, выплеснуться наружу. Всему спектру — от ядовитой ревности до всепоглощающей ярости. Костяшки пальцев белеют от того, как сильно я сжимаю руль. И когда мне кажется, что я уже пережил всё, приходит горе — как затянувшийся эпилог, дописывающий финал.

Очки запотевают. Я говорю себе, что это из-за горячего воздуха из вентиляции, но потом по щеке катится предательская слеза. Моргаю, пытаясь согнать влагу — не хочу вылететь с этой узкой дороги, петляющей между бескрайних полей. Солнце уже зашло, и вслед за ним приходит сумеречный час, окрашивая мир в безумный пурпурный оттенок. Всё вокруг кажется неправильным — небо тает и растекается в темноту, слишком красиво, чтобы я мог это вынести. Эта красота царапает, как наждачная бумага. Или я просто проецирую на неё собственное раздражение.

Бинго, язвит внутренний голос. Я останавливаюсь.

Разочарование — в себе, во всей этой ситуации — накатывает, как лавина. Хоронит меня под снегом и обломками, пока я не могу дышать.

Бесконечно долго я просто сижу в машине, глядя вперёд. Не видя ничего, только ощущая боль. Сегодня утром я был уверен, что хочу лишь ответов — чтобы наконец избавиться от неё. А теперь одно только предположение, что у неё может быть кто-то другой, превратило меня в первобытного идиота. Я могу сколько угодно говорить ей, чтобы возвращалась в Америку, но тошнотворная боль в груди ясно даёт понять: я хочу, чтобы она осталась.

Я врал себе так долго. Я никогда не буду свободен от неё. И, чёрт возьми, не хочу.

Телефон разрывает тишину ночи. Я хватаю его, надеясь, что это Лео. Пусть даже она звонит, чтобы послать меня к чёрту за то, что я ревнивый придурок, я приму это с радостью. Лучше уж услышать её голос, чем не слышать вовсе.

Всё внутри сжимается, когда я вижу, что звонит Подриг.

— Алло?

— Во-первых, — бормочет он, явно пьяный, — ты вообще в курсе, что ты идиот? Прямо король всех идиотов?

Я снимаю очки, провожу рукой по лицу. — Рад, что новости о моих успехах быстро распространяются.

Он икнул.

— Просто хотел убедиться, что ты знаешь.