Мама кашляет, и мы вынуждены отвести глаза. Ниам уже проскользнула мимо неё на кухню, не замечая электричества, наполнившего воздух.

— Я рада за вас, — говорит мама, отчего Лео краснеет, а я начинаю лихорадочно искать, что бы ответить. Но мама поднимает ладонь, пресекая попытку. — Подробности мне не нужны. Просто хотела, чтобы ты знал — ты никогда не был хитрым. — Она смотрит прямо на меня. — И не будешь.

Развернувшись, она уходит, оставляя нас одних.

Лео спускается снова — теперь медленнее, без ребёнка, которого нужно догонять, — и не отводит от меня взгляда. Когда она подходит ближе, я первым чувствую запах цитруса, затем — лёгкий выдох мяты, щекочущий кожу на лице. По телу пробегает рой мурашек. Всего лишь вздох — а организм реагирует так, будто меня ударило током.

Каждую. Чёртову. Клетку.

— Как спалось? — спрашивает она, взгляд скользит по лицу, груди… ниже. Я молюсь, чтобы она не заметила того, что и так очевидно.

— Не знаю, — отвечаю. — Кажется, чего-то не хватало.

Она заливается краской, розовый румянец поднимается до самых ушей — так же, как раньше, когда я давал понять, как сильно её хочу. Это неизменная часть Лео, и я впитываю её, наслаждаясь ею посреди всего нового. Как и крошечное серебряное кольцо в ухе — новое, блестящее, и я невольно тянусь к нему пальцами.

Она выпрямляется, встречая мой взгляд — с вызовом, с огнём, с румянцем, делающим её глаза ярче, чем когда-либо. И я понимаю, что, возможно, всё ещё стою на краю — и одного её шага достаточно, чтобы я сорвался.

— Спроси, как я спала.

В её тоне, в этом скромном огне, что горит в глазах, есть что-то, что мгновенно заставляет меня насторожиться. Моя рука опускается вдоль тела, сжата в кулак.

— Как ты спала? — прохрипел я.

Полуулыбка. Нежная рука сначала обвивает мой бицепс, затем скользит к плечу, на которое она опирается, поднимаясь на цыпочки. и. Она наклоняется ко мне, поднося губы к самому уху — точно так же, как я делал прошлой ночью.

— Спокойно, — шепчет она, и в этих словах слышится одновременно и жар её взгляда, и лёгкая нота облегчения. — Мне снился ты.

Прежде чем я успеваю ответить, перевести дыхание или схватить её за талию, чтобы затащить в гостиную, чтобы любить её среди пыльных старых книг, она поворачивается и проходит на кухню, оставляя меня задыхаться в коридоре.

Глава двадцать первая

Глава двадцать первая

Леона

Моя дорогая Поппи,

Я влюблена в твоего папу.

Я всегда была — и, уверена, всегда буду — влюблена в него. Это чувство никуда не исчезло, даже спустя столько лет. Даже когда я встретила Ника и окунулась в простую, тихую любовь, стараясь построить жизнь, которая не вращалась бы вокруг центра моей вселенной. Ник был другой планетой, чужим солнцем, но он делал всё, что мог, пока был моим. Любить можно сразу нескольких людей, малыш. Быть хорошей и плохой одновременно — тоже можно.

Когда я была беременна тобой, мне приходилось часто ездить в больницу — гораздо чаще, чем женщинам с обычной, здоровой беременностью. Они делали измерения, пускали в кабинет студентов, рассматривали меня вдоль и поперёк. Для многих я была просто учебным случаем. Предостережением. Никогда — человеком. Никогда — матерью, скорбящей о своём ребёнке.

Но одна девушка, врач УЗИ, видела во мне больше. Молодая, с мягкой кожей цвета молочного шоколада, пахнущая лосьоном с вишнёвым цветом, и голосом — таким же мягким. Она верила в лучшее — в меня, в тебя. Каждый раз, когда находила твоё сердечко на мониторе, произносила это вслух с таким облегчением, будто впервые, прикрывая радостью тревогу. Потом смотрела на меня со своей грустной улыбкой и говорила:

— Ты такая самоотверженная, родная, носишь ребёнка, даже зная, чем всё закончится.

Но я не была такой, как она думала. Я была эгоисткой уже тогда. Эгоистично надеясь, что ты докажешь всем обратное, моя сладкая. Что ты бросишь вызов судьбе. Иногда, когда ты особенно активно шевелилась ночью, я представляла, что ты родишься здоровой. Представляла, как звоню Каллуму: «Ты не поверишь, но у нас есть ребёнок!» И он увезёт нас домой, к зелёным холмам и наперстянкам, и мы будем счастливы втроём.

Но нет, милая. Ты сделала ровно то, что обещала. Ты была честна с нами с самого начала. Наверное, это у тебя от папы.

Я ещё не…

— Леона? — зовёт Ниам. Она смотрит одним зелёным глазом сквозь приоткрытую дверь, наблюдая, как я сижу за письменным столом.

Я роняю ручку, кладу её между страниц, закрываю дневник и меняю позу на стуле. Глубоко вдыхаю и выдыхаю, прежде чем сказать: — Можешь заходить, Ниам.

Она толкает дверь плечом и входит, осматривая цветочные обои и высокие балки, затем мои вещи, развешанные в открытом шкафу, и неубранную кровать, за которую мне внезапно стыдно.

— Папа тоже не заставляет меня заправлять кровать, — замечает она, подскакивая к ней и садясь на край, свесив ноги и улыбаясь мне.

— О, правда? — не могу удержаться, улыбаюсь в ответ. Несмотря на то, что минуту назад я бродила по самым тёмным уголкам памяти, присутствие Ниам будто переключает дорогу, и я оказываюсь на другой тропе — светлой, тёплой. — Наверное, потому что он сам не любит застилать кровать.

Её глаза округляются, рот складывается в маленькое «о», показывая щель между передними зубами. — Как ты догадалась?

Я пожимаю плечами, отгоняя мысленное изображение беспорядка в комнате Каллума в поместье, где мы жили.

— Случайно.

Она качает головой, полностью поражённая. Дети так легко впечатляются. Заглядывает мне за плечо, к столу: — А что ты пишешь?

Я смотрю на дневник, и улыбка тает. — Пишу письмо.

— Твоему папе?

Края цветущих цветов на обложке начинают размываться. — Нет, не моему папе.

— Твоей… маме? — её голос становится тихим, неуверенным. Он тянет мой взгляд к ней и одновременно выворачивает сердце.

— Нет, Ниам, и не маме тоже.

Её брови, поднятые от любопытства, сморщиваются. — А у меня нет мамы.

Я скрещиваю руки на спинке стула и опираюсь подбородком на вершину.

— Мне жаль, — произношу. — Я, может, и не разбираюсь в детях, но в горе — да. И, может, хоть в этом смогу тебе помочь. Знаешь, у тебя ведь есть Шивон. Я вот, например, выросла без бабушек и дедушек. А мне бы очень хотелось проводить время с классной бабушкой каждый день.

Ниам смеётся, но взгляд опускается на пол.

— Я не особо скучаю по ней. Я её не знаю.

Слов у неё немного, ей ведь всего почти пять, но этих хватает, чтобы что-то во мне надломилось.

— Эй, — тихо говорю я, привлекая её внимание. Её глаза влажные и огромные, золотистые кольца плавают в зелени — как будто я смотрю в искажённое зеркало, где я моложе, просто немного иная. — Она многое потеряла. Потому что я-то тебя знаю. И ты — замечательная.

Она сияет сквозь остатки слёз, вытирает глаза тыльной стороной ладоней.

— Ты тоже замечательная. — Голова её чуть наклоняется — так же, как у отца, когда он о чём-то задумывается. — Ты тоже чья-нибудь мама?

Я прижимаю губы, проглатывая комок, подступающий к горлу. Там не только печаль — ещё и гордость. Я ведь действительно чья-то мама. Но объяснить это Ниам я не могу. Как и Каллуму. Пока нет.

Именно это я пыталась рассказать Поппи. Что у меня был момент — сказать правду. А я не сказала. Потому что я эгоистка.

Потому что я боюсь.

Я качаю головой, отпуская тревогу, напряжение и грусть. Ниам принимает это за ответ и поднимается с кровати. — Жаркое готово. Бабушка послала меня за тобой.

— Отлично, — отвечаю, вставая со стула. — Я умираю с голоду.

Она распахивает дверь и мчится по лестнице, пугая меня своей скоростью. Я бегу за ней, еле успевая закрыть дверь. Когда я добираюсь до нижнего пролёта, она уже внизу, но я замираю, увидев, как на меня смотрят две пары глаз.

Ниам исчезает на кухне, мимо Шивон, которая стоит у дверного проёма, уперев руки в бока, словно охраняет вход. Но я вижу только Каллума. Он облокотился о стену, скрестив руки на груди, и грудная клетка у него поднимается в мучительно неровном ритме. Глубокое, бархатное удовольствие разливается по позвоночнику, когда я понимаю, что одно лишь моё присутствие мешает ему дышать.

Его губы приоткрываются, и я прикусываю свои. Волосы у него всегда выглядят чуть растрёпанными — в них играют оттенки золота, тёплого масла и даже тёмного мёда. Я вижу, как его взгляд медленно скользит по мне сверху донизу, и в зелени глаз загорается удовлетворение. На нём обтягивающий свитер с молнией до груди, кремового цвета — не скрывает ни линий тела, ни движения мышц.

— Я рада за вас двоих, — говорит Шивон, прерывая наши гляделки. Я краснею и кидаю на неё взгляд, когда она поворачивается к Каллуму и добавляет: — Подробности мне не нужны. Просто хотела, чтобы ты знал — ты никогда не был хитрым.

Она пробормотала ему что-то ещё, но я не расслышала, а потом повернулась к дверям кухни, подмигнула мне и исчезла внутри.

Я заставляю себя двигаться, шаг за шагом приближаясь к Каллуму, который ждёт меня у двери. Он следит за каждым моим движением, и я чувствую, как расправляюсь под этим взглядом, жаждая впитать его тепло каждой клеткой. Сон, который я видела прошлой ночью — из-за которого простыни утром были в беспорядке, возвращается в память, вытесняя ту грусть, в которой я барахталась до появления Ниам.

Это был первый раз, когда мне снился не ребёнок — и я помнила сон после пробуждения. В холодном, серебристом зимнем свете я открыла глаза, чувствуя вкус его губ. Запах дождя, мыла и пота витал вокруг, дыхание сбивалось в короткие судорожные вдохи.