– Отлично. Где их держат?

– В Лагуне.

Я выдыхаю, кладу трубку, стучу телефоном по подбородку, глядя на Венди и не зная, что с ней делать дальше. Я могу оставить ее на яхте, но Сми уже дал понять, что он не в состоянии за ней присматривать.

И хотя я больше не желаю использовать ее для гнусных дел, оставлять ее одну и рисковать ее побегом тоже не хочется. Впрочем, это и неважно. Несмотря на ее сарказм и поведение, она не сняла ожерелье с шеи. И пока она его носит, я найду ее где угодно.

Но если она убежит, то я потеряю ее навсегда. А я только сейчас понял, что она – это то, что я хочу сохранить.

– Как ты выбралась из спальни? – спрашиваю я.

– Что ты имеешь в виду? – она запускает пальцы в спутанные волосы.

– То, что и сказал. Дверь была заперта, как ты ушла?

– Дверь не была заперта, – она медленно качает головой.

– Да. Была, – у меня напрягается грудь.

– Ну, когда я ее открывала, она была не заперта, – Венди поднимает плечо.

Беспокойство мечется у меня в желудке, как акула, кружащая над своей добычей.

– Ты врешь?

– Какой смысл мне врать?

– Вообще-то, я могу назвать несколько причин, – я вскидываю бровь. – Вряд ли меня можно назвать твоим самым любимым человеком.

– Ты не мой любимый человек, – ее глаза сужаются. – Вернее, ты мой наименее любимый человек.

С усмешкой на лице я поднимаюсь на ноги и протягиваю руку, чтобы помочь ей встать. Она вкладывает пальцы в мою ладонь, позволяя мне поднять ее с дивана – я притягиваю ее к себе и обнимаю за талию, задирая хлопковую футболку.

Ее дыхание сбивается, когда я провожу ртом по ее губам.

– Что ж, ты выбрала довольно забавный способ заявлять о своей нелюбви, детка, – я отстраняюсь, с наслаждением наблюдая, как расширяются ее глаза. – Мне нужно выполнить одно дело, а поскольку тебе нельзя доверять, ты пойдешь со мной.

Она вздыхает.

– Хорошо. И что мне надеть? Вот это? – ее руки пробегают по упругой фигуре, демонстрируя мою одежду.

– Зрелище весьма возбуждающее, – я усмехаюсь.

Она хмыкает.

– Я попрошу Мойру встретить нас и принести что-нибудь из одежды, – я изучаю ее глазами, наслаждаясь переменой в ее чертах при упоминании имени Мойры. – У вас обеих примерно один размер.

Ее глаза мрачнеют, на лице появляется натянутая улыбка:

– И ты знаешь это, потому что у тебя «хорошая» память?

– Ревность тебе к лицу, – я прикасаюсь к ямочке на ее щеке. – Но, к сожалению, у нас нет на нее времени.

– Я не ревную, она мне просто не нравится, – Венди скрещивает руки.

Я ухмыляюсь, чувствую нотку восторга: может быть, Венди все-таки испытывает ко мне чувства, в которых не хочет признаваться. Может быть, я еще не все безвозвратно испортил?

У Лагуны, как и у большинства наших заведений, есть подвал. В основном мы используем его для хранения или временной передержки некоторых не совсем законных вещей.

Опять же, собрания в этом месте нельзя назвать идеальным решением, но, поскольку «ВР» больше нет, приходится довольствоваться малым.

Венди сейчас наверху, в кабинете, за ней присматривает Керли, а я здесь, внизу, в окружении коробок и ящиков, смотрю в лицо очередному низкопробному толкачу наркотиков, который счел за благо меня предать.

Понятия не имею, как его зовут, и, честно говоря, мне все равно. Единственное, что меня волнует, – это трата моего личного времени, которое я мог бы посвятить более важным вещам. Однако мальчики не так искусны в выведывании секретов у предателей, а когда речь идет о попытке моего устранения, то мне необходима вся информация, которую я могу получить.

– Скажи мне… – я подхожу к связанному мужчине, который сидит с кляпом во рту, и срываю белую ткань, отчего он хрипит и кашляет. Мой нож скользит по его щеке. – Как тебя зовут?

– То-Томми.

– Томми, – киваю я. – Ну так что, Томми, какой приз ты надеялся получить, предав меня?

Тот сглатывает, глядя в сторону. Рукой, одетой в перчатку, я хватаю его за подбородок и поворачиваю голову к себе, чтобы он заглянул мне в глаза. Нож с такой силой прижимается к его рту, что на лезвии образуются капли крови.

– У меня нет времени на твои раздумья, Томми. Так что давай прекратим тратить драгоценные секунды и перейдем к делу. Ты не уйдешь отсюда живым, – я похлопываю его по щеке и отпускаю лицо. – Но я человек честный.

Я отступаю назад, закатывая рукава рубашки.

– Я позволю тебе выбрать, какой будет твоя смерть – мучительной или быстрой.

Он молчит. Я развожу руки в стороны:

– Ну? Каков твой выбор?

– Это женщина, – тараторит он. – Она появилась несколько месяцев назад, начала с нами тусоваться. Стала… э-м-м…

Он оглядывается, смотрит на близнецов и Старки за моей спиной, затем возвращает внимание ко мне.

– Она стала спать с нами. Она рассказывала о своем боссе, о том, что он будет хорошо о нас заботиться и даст нам больше, чем мы имеем…

Он колеблется – я задираю подбородок:

– Где?

– Ну… здесь.

Челюсть подрагивает, гнев обжигает мои внутренности. Я поворачиваюсь и смотрю на парней:

– Разве я мало даю? – я поворачиваюсь к Томми. – Разве я не даю беспрепятственный доступ к товару и к моим улицам?

Его глаза расширяются.

– Нет-нет, все так. Просто… послушай, я хотел отказаться. Но я хочу стать частью чего-то, мужик, – он наклоняется. – Я хотел получить метку.

Интерес поселяется глубоко в моем нутре. Наконец-то новая информация.

– И что это за метка?

– Татуировка. Черт, она крутая, братан.

Раздражение клокочет во мне, разрушая остатки самоконтроля.

– Понятно, – протягиваю я, подходя ближе, и внезапно вонзаю лезвие глубоко в его бедро, разрезая сухожилие. Он вопит – звук бьет по ушам, царапая внутренности.

Я закрываю ему рот ладонью, чтобы заглушить шум, и наклоняюсь к нему впритык:

– Знаешь, что мне больше всего нравится в ножах? – рука, все еще держащая рукоять, начинает медленно прокручивать лезвие, преодолевая сопротивление мышц. – Это возможность быть поразительно точным. Видишь ли, еще десять сантиметров, и я бы перерезал бедренную артерию, и ты бы истек кровью. Ты бы потерял сознание и умер бы без всяких мучений.

Томми хнычет, дергается, пытается сопротивляться стяжкам на руках.

– Но раз уж ты решил, что мы «братья», думаю, мы проведем немного времени с пользой, – на моем лице расползается улыбка. – Я могу показать тебе, как сильно я люблю играть с режущими предметами.

Я убираю руку от его рта – к горлу подкатывает тошнота при виде слез и соплей, стекающих по его лицу.

– Это крокодил, – изрыгает он. – Обернутый вокруг… часов. Это… это знак, который ты получаешь, вступая в его ряды.

Его слова пронизывают меня до глубины души, внутренности сводит судорогой.

– Что еще? – шиплю я, глубже вдавливая нож.

– Это все, мужик. Клянусь.

– Старки, принеси соль, пожалуйста, – у меня дергаются пальцы.

– Они называют его Кроком! – кричит Томми. – Пожалуйста, не надо, я…

Рука соскальзывает с рукояти, но я, охваченный гневом и тьмой, снова берусь за нее. Я выдергиваю лезвие из его бедра и наношу новый удар – на этот раз выше, – а потом, пока он вопит в агонии, проталкиваю клинок сквозь плоть резкими, зигзагообразными движениями.

– Лжец, – шиплю я. – Откуда ты знаешь это имя?

– Я г-говорю правду. Клянусь, – лицо его бледнеет, кровь стекает на пол под нами. – Его зовут Кроком. Я никогда не встречался с ним, но женщину зовут…

Бум.

Глава 37

Глава 37

Венди

На сердце становится тягостно, когда я сижу в холодном, сыром кабинете стрип-клуба и жду, пока Крюк управится со своими делами.

Отстой.

Керли сидит за офисным столом в своем телефоне, а Мойра по какой-то причине решила составить нам компанию. Ее горячий взгляд проникает в глубины моей души, и я широко улыбаюсь ей, надеясь, что ее распирает от осознания того факта, что я пришла вместе с Крюком. Она принесла одежду, но я от нее отказалась, не в силах сдержать искру удовольствия, которая вспыхнула в моей груди, когда она взглянула на то, что на мне надето.

За последние пару часов мне пришлось смириться с собственной эмоциональной неуравновешенностью. Позволять такому мужчине, как Крюк, прикасаться ко мне и упиваться ощущениями, которые он при этом испытывает, – это, мягко говоря, нездорово. Он ясно дал понять, что не относится к числу добропорядочных граждан. Он совершает ужасные поступки, большинство из которых, надеюсь, я никогда не увижу.

Но несмотря на его поступки по отношению ко мне и, я уверена, к другим, я не могу изменить того обстоятельства, что находясь рядом с ним – когда мы по-настоящему вместе, – я открываю себя с новой стороны. Становлюсь той, кем могу быть.

Иронично, что ограничение свободы помогло мне обрести себя.

Возможно, этим я и похожа на своего отца: даже больше, чем мне бы хотелось признавать.

Но все мы немного извращены, и не существует таких понятий, как добро и зло. Есть только точка зрения, а точка зрения меняется в зависимости от угла.

Люди не статичны. Наша нравственность непостоянна. Они – переменные, постоянно движущиеся и превращающиеся в разные версии самих себя; энергия, которую можно переключать и перенастраивать.

– Можешь мне дать свой телефон? – спрашиваю я Керли.

Тот закатывает глаза.

– Солнышко, ответ сейчас такой же, как и последние двадцать раз, когда ты меня спрашивала. Нет.

– Я просто хочу узнать, как дела у моих друзей. И у брата.

Мойра отрывает глаза от своих ногтей, и ее любопытный взгляд останавливается на мне: