Но, конечно же, сюда он явился.

А то, не дай Бог, его репутация пошатнется, его общественная репутация, разумеется. Теперь мне совершенно ясно, что ему наплевать, в каком свете я его вижу.

А еще что-то случилось с другом Крюка, Ру. Тихий разговор с комиссаром, ступор Крюка, вызванный упоминанием этого имени, а теперь еще и насмешки моего отца над пропавшими друзьями – от всего этого мои нервы на взводе и в состоянии повышенной боевой готовности.

Понятно, почему Крюк привел меня сюда – это совершенно очевидно, – но я не могу сообразить, почему мой отец над ним потешается.

Почему он вообще имеет дело с таким человеком, как Крюк.

Если только он совсем не тот, за кого себя выдает.

И именно из-за этого я чувствую себя самым глупым человеком на планете. Ведь как можно жить с человеком, как можно годами дышать с ним одним воздухом, боготворить каждый его шаг, любить всем сердцем и при этом не знать, кто он на самом деле такой?

Эта истина пронизывает меня до глубины души, ломая замок на всех недосказанных фразах, на всех ситуациях, когда я хотела нанести ответный удар, но вместо этого кивала и улыбалась. Я знаю, что Крюк, скорее всего, обидится на меня за эту выходку, но я не могу найти в себе силы, чтобы переживать. Наконец-то – именно наконец-то – я могу высказать свое мнение. А когда Крюк не только позволяет это, но и поощряет, я чувствую надежную опору.

Как бы извращенно это ни звучало.

Я оглядываюсь, смотрю, как он кивает в ответ на реплики мужчины напротив, и понимаю, что меня переполняют абсолютно противоречивые эмоции. Как это возможно, чтобы этот человек – тот, кто угрожал мне физической расправой меньше часа назад, тот, кто приковал меня к стене подвала, – по-прежнему относился ко мне с уважением?

Он заставил комиссара полиции извиниться за оскорбление и растирал мне шею, пока я противостояла своему отцу и его сучке-помощнице. Все это не похоже на Крюка.

Скорее, на Джеймса.

Все, что он делает для меня, бессмысленно, и отрицать это бесполезно.

Мой взгляд скользит мимо фигуры Крюка, я замечаю, что в нашу сторону идет один из близнецов. В итоге они оба подходят и наклоняются к уху своего босса. Пальцы, которые все это время путешествовали по верхней части моего бедра, застывают на месте, и он выпрямляется.

Сжав мою ногу, Крюк отодвигается и кладет салфетку на стол:

– Прошу меня извинить: появилось неотложное дело, которое требует моего внимания.

Он встает, бросая взгляд на моего отца, а затем наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку. Его пальцы запутываются в моих волосах.

– Веди себя хорошо, – бормочет он, лаская мою кожу. – Ты никуда от меня не убежишь.

Когда он уходит, меня одолевает тревога, а голова пухнет от нерешительности. Мой отец рядом, и он единственный человек на этой земле, способный меня защитить, но только какой ценой?

Пока я не буду знать, что Джон в безопасности, я ничего не стану предпринимать, потому что он раз за разом доказывает, что сын для него – не главное.

Нет. Что со мной не так? Разве он позволил бы ему умереть? В конце концов, Джон все-таки его ребенок.

Меня всю выворачивает от отвращения: с какой же легкостью я перестала верить в доброту людей и начала задаваться вопросом, на какое убийство они бы пошли. Всего несколько дней рядом с преступниками, и теперь я воспринимаю это как факт.

И меня тревожит, что этот факт не вызывает у меня должного опасения.

– Венди, я хотел бы поговорить с тобой, пожалуйста, – отец вытирает уголки рта салфеткой, прежде чем положить ее на место. – Наедине.

Сердце замирает: я знаю, что эта идея не понравилась бы Крюку, но… его здесь нет. А я заслуживаю ответов.

Я киваю головой, отодвигаю стул и оглядываюсь по сторонам, ожидая, что кто-нибудь выскочит и схватит меня. Однако с каждым шагом я дышу все легче и легче, понимая, что никто не придет.

Мы идем через зал, пока не доходим до задних дверей внутреннего дворика. Отец пропускает меня вперед, а сам идет следом. На улице нет ни души, меня окутывает прохладный воздух, и я начинаю дрожать.

– Он использует тебя, чтобы добраться до меня.

От его неожиданных слов я вздрагиваю и прижимаю руку к своей груди. Сама не знаю, чего я ждала. Может быть, извинений за отсутствие внимания к моему исчезновению или за то, что он нашел время на гала-концерт, а не на собственный дом.

Неужели я и правда ничего не знаю о своем отце? От этой горькой правды у меня пересыхает в горле.

Я качаю головой, выдавливая смешок:

– Ты серьезно не знал, что меня нет дома?

– Венди, будь благоразумной. Если ты просто пытаешься привлечь к себе внимание, я…

– Ответь на вопрос, – я сжимаю кулаки.

– Служба безопасности сказала мне, что тебя нет дома, но я решил, что ты просто закатила истерику, – папа вздыхает, потирая рукой лоб.

Его слова взрываются в груди, как бомба, обжигая мои внутренности. Истерика. Как будто я ребенок.

– Если бы я знал, что ты резвилась с преступником-психопатом, я бы прочесал всю землю, чтобы разыскать тебя.

– Откуда ты знаешь? – я смотрю на него с открытым ртом.

– Что знаю?

– Что он преступник-психопат. Откуда тебе это известно?

– А как иначе? – он разводит руки в стороны. – Ты играешь в очень опасную игру, Венди. О которой ничего не знаешь.

Ожог распространяется, обжигая мне горло.

– Хватит разговаривать со мной так, как будто я ребенок! – его глаза расширяются, и я делаю шаг вперед, запуская пальцы в волосы. Сердце в груди бешено колотится. – Мне надоело, что все относятся ко мне, как к фарфоровой кукле. Как будто я должна только держать рот на замке и выглядеть красивой. Мое мнение тоже имеет значение.

Его взгляд смягчается.

– Конечно, имеет, Маленькая Тень, – он придвигается ко мне. – Я стараюсь.

– Ты не пытался с тех пор, как умерла мама, – я усмехаюсь.

– Ты ничего не знаешь о матери, – он напрягается.

– Значит, я просто тупица, – я вскидываю руки. – Я не знаю Крюка. Я не знаю собственную мать. И уж точно не знаю тебя.

– Он заставил тебя здесь находиться? – отец подходит еще ближе, его голос мягкий, как будто он пытается заманить животное в клетку. – Он… он причинил тебе боль?

Дыхание сбивается – я стискиваю зубы, борясь с желанием все ему рассказать.

– Как Джон? – спрашиваю я вместо этого.

– Что? – его движения замедляются.

– Я спрашиваю, как Джон. Ну, помнишь, твой сын?

– Какое отношение это имеет к нашему разговору? – отец вскидывает брови.

– Вообще-то, очень большое.

Я так надеюсь, что он скажет мне, что навещал его. Что только что говорил с ним по телефону, и он хорошо устроился.

Но папа лишь проводит ладонью по лицу и говорит:

– Я уверен, что с ним все в порядке.

Чувство разочарования, словно камень, опускается на мою грудь, вызывая спазм в горле. Он с ним даже не разговаривал. А раз уж ему нельзя доверить простой телефонный звонок, откуда мне знать, что он обеспечит ему безопасность?

Меня окутывает чувство вины: Джон остался совсем один. В одиночестве пытается адаптироваться.

Закрыв глаза, я делаю глубокий выдох – тошнотворное чувство оседает в самых недрах души и разрастается, пока принятие сложившейся ситуации не переполняет меня и не начинает литься через края.

– Он не заставляет меня, – протягиваю я.

– Он использует тебя, чтобы добраться до меня, – повторяет он.

И отец не ошибается. Крюк не раз говорил мне, что ему нужен только отец, но раньше я и не понимала, насколько это откровение ранит. Прошедшие дни притупили мою боль, но с принятием приходит и осознание, и теперь раны, оставленные Крюком, начинают ныть с новой силой.

У меня за спиной раздается тихий щелчок открывающейся и закрывающейся двери, но я не оборачиваюсь: в этом нет необходимости.

Его энергию не почувствовать просто невозможно.

– Ну… – его акцент плывет по ветру, обвиваясь вокруг моей шеи, точно петля. – Разве здесь не уютно?

По спине разливается жар: рука Крюка обнимает меня и притягивает к своему телу. Сердце в груди подскакивает, отправляя мой ужин обратно к горлу, и мне приходится прикрыть рот, чтобы сдержать этот позыв.

– Пытаешься украсть мою пару, Питер? Или просто используешь ее, чтобы спланировать следующее глупое приключение?

– Что бы ты ни задумал, малыш, это не сработает, – глаза отца сужаются.

Крюк застывает, его ладонь давит на мышцы моего пресса. Я поднимаю руки, чтобы схватить его за предплечье, но тут, быстро, как молния, он отводит мою голову в сторону, растягивая шейные сухожилия. Я хнычу от боли, пока мои ногти впиваются в кожу Крюка.

– А ты пытаешься сделать так, чтобы ее не стало?

Сердце замирает от его слов. Я смотрю на отца с круглыми от изумления глазами.

– Я же говорил тебе, Маленькая Тень, – тот лишь ухмыляется, глядя на меня. – Ты ему безразлична.

Внутри все полыхает от гнева.

В груди Крюка гремит смех, и он вибрирует сквозь мои кости, воспламеняя нервы. Он наклоняется, прижимается мягкими губами к моему горлу, высовывает язык, чтобы попробовать мою кожу на вкус.

Между ног разливается тепло, за которым следует отвращение к реакции тела на эту нездоровую ситуацию.

– Не думай, что я такой же, как и другие люди, с которыми ты имел дело, – Крюк отпускает мою голову, легонько отталкивает в сторону и направляется к моему отцу. – Моя репутация меня не заботит. И меня не волнуют деньги или бизнес, который ты прожигаешь.