Шутит — это хорошо. Однако нервозность ее я всеми рецепторами ощущаю. Она как оголенный провод. Потрескивание электричества в воздухе покалывает кожу.

— Идем на кухню, — разворачиваю за плечо и подталкиваю в нужном направлении.

Ксюша шагает, бросая быстрые заинтересованные взгляды по сторонам. Посадив ее на стул, открываю холодильник в поисках льда.

— Ты здесь не живешь? — спрашивает негромко.

— Живу, — оборачиваюсь я, — Сегодня клининг был.

Понимаю, о чем она. Моих личных вещей здесь минимум, никакой привязки к месту, ни малейшего желания создавать уют. Не потому что, квартира служебная, а потому что мне в принципе это было не нужно.

Я пять лет был уверен, что я и семья — слова-антонимы. Шарахнуло нас тогда обоих сильно, даже думать о новом браке было страшно.

Только дурак после травмы и длительной реабилитации захочет повторить трюк.

Сейчас идет разворот на сто восемьдесят градусов. С треском, болезненно, потому что это как в застывших льдах развернуть ледокол на месте. Остановить процесс не выходит и переживать его мучительно невыносимо.

Я снова беру курс на Ксению. Я хочу ее. Хочу эту женщину себе, потому что она моя. Хочу тандем с ней, пару.

Блядь, семью хочу.

Хочу вернуть ее доверие и хотя бы малую часть того, что она чувствовала ко мне.

— Почему не квартира Светланы Николаевны?

— Она ее сдает.

— Ясно.

— Что тебе ясно? — подхожу к ней с пакетом льда в руках.

— Есть полотенце? — спрашивает Ксюша.

— Сейчас.

Иду за полотенцем в ванную, возвращаюсь и, обернув в него пакет со льдом, подаю ей.

— Что тебе ясно? — повторяю вопрос.

Ксения пожимает плечами и прикладывает сверток ко лбу. У меня в мозгах шуметь начинает, потому что нутром чувствую, что за ее этим «ясно» скрывается очередной триггер, который нужно раскопать, достать и проработать.

— Ничего, — отвечает, изображая беспечность и старательно отводя глаза, — Я имела в виду, что это временное жилье. И какой смысл Светлане Николаевне выгонять квартирантов, если ты тут всего на пару месяцев.

Вот оно что.

Боится, что уеду. Боится ведь? Пытается связать в своей голове мои слова с моими намерениями.

Думает, значит. Продолжает обороняться и обижаться, но не думать не может.

— Наличие или отсутствие жилплощади на планы никак не влияет.

— Мм... — кивает, закусив обе губы изнутри.

Я не умею лить в уши. Пространные витиеватые речи не мой конек, и я впервые горько об этом сожалею. Подбираюсь к ней топорно, порой через грубость, отвоевывая участки ее личной территории кровью, потом и немалыми внутренними ресурсами. Но каждая, даже самая крохотная победа, вызывает дикий трепет в груди и желание бороться до последнего вдоха.

— У тебя есть конкретные планы? — спрашивает как бы между прочим, поднимаясь на ноги и разворачиваясь в сторону выхода.

— Есть, — посылаю в спину, — Конкретные планы и конкретные нюансы в этих планах.

Под «нюансами», разумеется, имею в виду решение самой Ксении. Без него мое самое ближайшее будущее выглядит весьма туманным.

Остановившись в дверном проеме, она смотрит по сторонам.

— Разрешишь принять душ?

— Конечно...

Показываю, где это можно сделать. Достаю из шкафа комплект чистых полотенец и иду в комнату за футболкой.

Стараюсь сохранять невозмутимый вид, но по венам ебашит ток. Волнуюсь как пацан, потому что нет у меня соответствующего опыта. Никогда не исправлял собственных ошибок. Никогда не добивался женщин.

Всегда считал, что подобная хрень для соплежуев.

— Держи, — протягиваю ей футболку.

Ксения молча долго смотрит на нее. Нижняя губа еле заметно шевелится, словно она спорит сама с собой или пытается мне сказать что-то.

— Я все еще считаю, что идея не очень... Следовало поехать за ключами.

— Чего боишься? — спрашиваю тихо.

— Ничего, — отвечает, намекая очевидно на то, что этой ночью не случится ничего, о чем ей потом придется сожалеть.

Успокаивает себя, хорохорится, но в глаза смотреть по-прежнему избегает.

Пока Ксения принимает душ, я курю на лоджии. Дверь в квартиру не закрываю — есть опасения, что испугается и убежит. И сам свалить пока не могу. Тупое решение, учитывая мои намерения.

Вода шумит долго. Потом долго тишина. Наконец слышу щелчок дверного замка, и дверь открывается.

Ксюша выходит в прихожую, быстро отыскивает меня взглядом и так же быстро его отводит. Босая, с влажными после душа волосами. В моей футболке, прикрывающей ноги до середины бедра.

Картина давняя, но до боли знакомая, выворачивает нутро. Оказывается, я помню все до мелочей — дрожащие ресницы, тонкие предплечья и форму ногтей на поджавшихся пальчиках ног.

— Мне кажется, шишка меньше стала, — отворачивается от меня, вставая к зеркалу лицом.

Я делаю шаг. Еще один.

Ксюша ведет плечом, на меня не смотрит. Щеки пылают.

— Давид... — просящим тоном, когда между нами остается несколько сантиметров.

Поздно.

Срыв и удар в грудь такой силы, что вышибает дух.

Обвиваю ее рукой под грудью и толкаю на себя. Она хватается за мое запястье и пытается оттянуть его, но тщетно. Зарывшись лицом в ее волосы, я жадно затягиваюсь ее запахом.

— Давид.... ты обещал... — шепчет, встречаясь с моим взглядом в отражении зеркала.

— Не могу.

Не могу ни отпустить, ни уйти. Не могу ничего обещать.

Отведя рукой ее волосы в сторону, впиваюсь губами в кожу на затылке. Она ароматная, тонкая, теплая и в мурашках. Не прерывая зрительного контакта, обвожу языком каждый выступающий позвонок. Возбуждаюсь за секунду.

Вижу, что Ксения тоже. Глаза хмельные, но внутренняя борьба никуда не делась — в них пылает огонь ярости.

— Что может быть ужаснее секса между бывшими? — шипит с усмешкой.

— Узнаешь, если осмелишься.

Глава 51

Глава 51

Ксения

«Это ничего не меняет для меня! Это ничего не меняет для меня!!!» — кричу мысленно в отражение в зеркале.

Изображение в нем то размывается, превращаясь в черно-белую палитру без контуров, то становится таким резким и контрастным, что в моих глазах появляется резь.

То же самое происходит и с телом. Ощущения меняют окраску каждую секунду. Вот я чувствую руки и губы Давида каждым нервным окончанием, а уже в следующее мгновение срываюсь и лечу в пропасть.

Физическое и разумное вступили в схватку, и я уже знаю, кто в ней победитель.

— Это ничего не значит, — озвучиваю отражению Росса в зеркале свои мысли, — Это ничего не изменит.

Взгляд Давида из под опущенных век чёрный и глубокий, как та пропасть, в которую я падаю. Колючая щетина царапает кожу шеи за ухом, темные волосы задевают висок. И рука под грудью слишком тяжелая и горячая для того, чтобы я могла нормально дышать.

— Пусть так, — отвечает он тихо, на самом деле так не думая.

Я вижу это по дернувшейся брови и полыхнувшему в зрачках огню. Он перекидывается на меня и засыпает всю горящими углями. В кровь, рождая бесстрашие и что-то сродни безбашенности, струйкой втекает адреналин.

К физической потребности быть с ним примешивается вновь вспыхнувшая ярость.

Самоуверенный говнюк!... Решил, что продавил?! Решил, что победил?

— Это будет всего один раз, — говорю твердо, глядя в зеркало.

Ладонь Росса смещается чуть выше и словно взвешивает мою грудь. Черты лица заостряются, дыхание по касательной обжигает щеку.

— Ты слышишь, Давид? — спрашиваю, повысив голос и чуть отведя голову в сторону, — Всего один раз...

Скользнувшим по моему лицу взглядом дает понять, что слышит. Не принимает, но слышит.

Тем хуже для него.

Я себя отпускаю и заранее прощаю. Это всего лишь секс, который не проломит мою защиту.

Следующий поцелуй Давида мягче, лишенный напора и агрессии, но при этом более интимный. Губы смыкаются на нижней челюсти, слегка втягивают кожу и касаясь ее кончиком языка. Острая вспышка в низу моего живота посылает по телу мощнейшую волну жара. Наполняя каждую мышцу, она раскатывает последние сомнения и неуверенность. Я хочу, чтобы он трахнул меня, и хочу трахнуть его сама.

Завтра будет новый день. Завтра все вернется в прежнее русло.

Завтра не сделает меня дурой пятилетней давности.

Я разворачиваюсь к нему и ловлю его жесткие губы. Оттягиваю, прикусив зубами, нижнюю. Ему больно, но без боли нам обоим уже никуда.

Давид, обхватив мою шею сильными пальцами, давит под челюстью, вынуждая меня задрать голову, и целует сам.

Не играя, не пытаясь больше расслабить, чтобы получить согласие. Наш поцелуй — секс. Голая похоть физически нуждающихся друг в друге взрослых людей.

— Еще, — требую я, когда он отстраняется.

— Еще... — повторяет за мной, прежде чем впиться в мой рот.

Он вылизывает его так, как делал это тогда, когда мы были женаты и сходили с ума от страсти — глубоким проникновением, сопровождающимся пошлыми влажными звуками.

Я сгораю заживо. Под кожей жидкий ток, между ног тянет и ноет.

Съехав рукой, Давид подхватывает низ футболки и одним рывком снимает ее, оставляя меня в одних трусах. Влажные волосы ударяют по спине, вмиг покрывая ее сонмом мурашек.

Я обнимаю его за шею и, подтянувшись вверх, прилипаю грудью к тонкой ткани рубашки, чувствуя под ней горячее твердое тело.

Мы лижемся как животные, кусаемся, тремся друг о друга и лапаем.

Он всюду. Руки гладят спину и жадно, до боли, мнут ягодицы. Чувствую животом, как дергается запертая в одежду его эрекция. Между нами искры и сорванное дыхание.

Поддев под попу, Давит отрывает меня от пола и куда-то несет. Мне все равно, куда. Обвиваю ногами и продолжаю целовать его, не обращая внимания на нюансы. От желания ощутить его в себе темнеет в глазах.