Утыкаюсь лицом во внутреннюю сторону ее бедра, вдыхая ее запах, как наркоман, получивший дозу.

— Не испытывай мое терпение, Корасон, — рычу, слегка прикусывая нежную кожу.

Лина вздрагивает.

Ее пальцы впиваются в мои волосы, заставляя поднять голову.

— Ты так потрясающе смотришься на коленях передо мной, Айсберг, — ее голос как шелк по голой коже.

Приоткрываю рот, чувствуя, как учащается ее дыхание.

— Я бы каждый день так стоял, если бы ты захотела, — мои слова звучат как клятва. — Особенно, если в конце меня ждет награда.

Приковываю ее к месту, сжимая бедра, и чувствую, как ее мышцы дрожат от напряжения. Ее вкус взрывается у меня на языке — сладко-соленый, пьянящий, идеальный.

— Кир… — ее стон рвет тишину. Голос срывается, когда я провожу языком по всей длине ее влажной щели, медленно, растягивая удовольствие.

Ее пальцы впиваются в мои волосы, но я не отдаю ей контроль — только сильнее прижимаю ее к креслу, чувствуя, как кожа под ней становится мокрой.

— Кир, пожалуйста, — хнычет она.

— Чья это киска, Корасон? — мой вопрос звучит грубо, почти по-звериному, пока я кусаю ее внутреннее бедро, заставляя ее вздрогнуть. — Скажи мне, чья она?

— Твоя… — ее голос дрожит, срывается на всхлип, когда я резко втягиваю ее клитор в рот, посасывая его, пока она не выгибается дугой с громким стоном. — Всегда твоя!

Поднимаю глаза, заставляя ее смотреть на меня — зрачки расширены, губы приоткрыты, щеки пылают.

— Ты такая красивая, когда умоляешь, — намеренно замедляюсь, проводя лишь кончиком языка по ее набухшему бугорку. Дразню, но не даю разрядки.

— Пожалуйста! — она впивается ногтями мне в плечи, ее тело натянуто, как струна.

Ухмыляюсь, наслаждаясь ее отчаянием, ее трепетом, тем, как все ее существо зависит от моего следующего движения.

И только когда по ее щекам катятся слезы, а ноги дрожат так, что она больше не может их контролировать, даю ей то, чего она так жаждет — быстрые, жесткие удары языка, пока она не начинает кричать, задыхаясь собственными стонами.

Откидываюсь на пятки, облизываю губы и наблюдаю, как она растекается по креслу, словно в ее теле не осталось костей. Боже, до чего же она идеальна.

Наклоняюсь вперед, касаясь губами ее раскаленного уха.