С тётей Наташей им жилось легко и спокойно. Тепло, по-домашнему.Отец появился на годовщину по бабушке. Теперь уже с женой. Она тогда была на пятом месяце беременности, и к восьмому классу у Катюши уже было двое младших братьев. Правда, видела она их только по видеосвязи. Отец сам не приезжал, но стал чаще звонить. Интересовался: как у дочки дела, как успехи в школе, не нужны ли деньги на репетиторов, куда планирует поступать. Иногда переводил деньги, но тёте Наташе хватало от сдачи квартиры в Слуцке.

Постепенно, очень медленно, обида начала покрываться тонкой корочкой забвения. Катя уже не переживала, что отец не забрал её к себе в Сургут. Им с тётей Наташей было хорошо. А как бы она сжилась со второй женой папы — ещё неизвестно. Радовало другое: отец собрался и вернулся к нормальной жизни. За это Катя была благодарна его второй жене.

Однажды, в начале девятого класса, в субботу, им отменили два последних урока — заболела учительница химии и биологии. Катя бежала домой, радуясь внезапной свободе. Открыла дверь — и тут же застыла: в прихожей стояли незнакомые мужские ботинки.

— Тётя Наташа? — позвала она тихо, уже догадываясь, что что-то не так.

Через минуту в дверях появилась сама Наташа — в спешно накинутом халате, не застёгнутом сверху и снизу. Волосы спутаны, щёки горели, дыхание было прерывистым.

— Ты чего так рано? — выдохнула она.

— Тамара Ивановна заболела. Нас отпустили... А это у нас гости? — Катя кивнула на ботинки.

Не успела Наташа ответить, как из комнаты вышел Михаил Михайлович — председатель колхоза. Высокий, широкоплечий, лет тридцати пяти. Глубокий голос, необычно красивое лицо. Тёмные густые брови, чуть вьющиеся волосы, уверенная осанка. Казался человеком не отсюда, не из деревни.

— Здравствуй, Катюша, — весело произнёс он. — Школу прогуливаем? И правильно. Что за ученик, если хоть раз не прогулял уроки?

Он рассмеялся и, обернувшись к Наташе, добавил:

— Наташ, я пойду. Как договорились. Не волнуйся, с газом к твоему дому всё решим. Будет у вас с Катюшей не хуже, чем в городе.

Он обулся и ушёл, легко хлопнув дверью.

Катя стояла, будто её облили холодной водой.

Тётя Наташа быстро скрылась в своей комнате. Вечером, когда печка уже гудела теплом, она позвала Катю пить чай. На столе стоял её фирменный яблочный пирог, и на душе стало чуть уютнее.

Когда они устроились на кухне, Наташа заговорила:

— Катюша... Ты уже взрослая. С тобой можно говорить честно. В твоём возрасте у девочек бывают мальчики, и я думаю, ты поймёшь меня.

— Тётя Наташа, не надо. Это ваше дело. Я вас люблю, и ничего объяснять не нужно.

— Именно потому, что ты меня любишь, и я тебя — нужно. С самыми близкими нельзя жить в тишине. Иначе в один момент станет поздно что-то сказать.

Она вздохнула, уставившись в чашку:

— Мне было пятнадцать, как и тебе. В деревню тогда приехал Миша с родителями. Переехали из города — у его мамы было слабое сердце, врачи прописали деревенский воздух. Мы с Мишей учились в одном классе. Я увидела его — и всё. Это была любовь. С первого взгляда. Он тоже влюбился — это было видно.

Мы начали встречаться тайком, по вечерам бегали в старый клуб, который ты уже не застала. Тогда он ещё стоял: пустой, заброшенный, пахнущий старыми кулисами и пылью. Мы мечтали поступить в Минск, пожениться, жить счастливо.

В одиннадцатом классе он стал просить близости. Но я держалась. Я была правильной. И бабушку ты помнишь — с ней даже подумать страшно было о таком. Я думала: вот уедем — тогда и всё случится. А пока — нет.

У меня была подружка — Ленка. Полная, неказистая. Мы сидели за одной партой, и я доверяла ей всё. Наивная...

Когда мы уехали на свадьбу твоих родителей в Слуцк — на три дня — всё и произошло. Я вернулась, а Миша глаза отводил. Ленка вдруг, будто мимоходом, сказала мне перед уроками: «У нас с ним всё было». И добавила: «Ты не давала — а я дала».

Катя молчала, сжав кружку в руках.

— Я убежала из школы. Он бежал за мной, умолял выслушать. Говорил, что был пьян, что она сама на него набросилась, что ему казалось — будто это я. Я орала, плакала, била его. А он стоял, как пёс, и говорил: «Хоть рядом позволь быть. Буду землю целовать, по которой ходишь».

И я простила.

А потом оказалось, что Ленка беременна.

Тётя Наташа замолчала. Лицо её потемнело. По щеке скатилась слеза.

— Его заставили жениться. Я закончила школу с медалью. Он поступил заочно, я — на дневной. В деревню я старалась не приезжать. Отсиживалась в городе. Я боялась его увидеть.

Мы встретились случайно в университете, он приехал на сессию. И всё началось снова. Каждые выходные он приезжал ко мне в Минск. У нас были два дня. Только для нас. Я не спрашивала, что у него дома. Я просто жила.

— А потом... — голос дрогнул, — я забеременела. Я была счастлива. Я училась на третьем курсе. Когда приехала на выходные домой, мама... всё поняла.

Миши тогда не было в деревне. Его отправили в Краснодарский край, на месяц, на обмен опытом. Он уже был главным агрономом в колхозе. Я осталась одна.

Мама — рядом. Ей было всё равно на мои чувства к Мише. И почти силой она отвела меня к бабке в соседнюю деревню. Я была на третьем месяце. Я умоляла, плакала. Но она была непреклонна: «Не будет моя дочь рожать от женатого».

Бабка была фельдшер, работала в роддоме в Воложине. Всё сделала «как надо». Она просто убила моего ребёнка. Я, конечно, заболела. Потом поправилась. Но больше забеременеть не смогла.

Катя молчала. Ком застрял в горле. Она гладила тётю по плечу. Они молчали долго, пока огонь в печи не превратился в тление поленьев.

Наташа продолжила спокойнее, словно говорила не о себе:

— Когда Миша узнал, он с ума чуть не сошёл. Пил. Кричал. Обещал уйти от Лены. Даже подал заявление на развод. А потом заболел их сын. Серьёзно. И он остался. Так и жил на два дома. Приезжал ко мне. Надеялся, что я снова забеременею. Что будет повод уйти из семьи. Но увы. Я уехала работать в другой район. Слишком больно было оставаться.

Тогда меня распределили в Гомельскую область, в деревню под Мозырем. Я сама попросила — подальше. Чтобы не видеть. Не ждать...

Она замолчала, взгляд скользнул куда-то в окно, в темноту застывшей улицы. Потом, неожиданно, чуть улыбнулась:

— Но Миша... и туда приезжал. Всё как обычно. Письма, звонки, тайные встречи. Он говорил, что не может без меня.

А потом умер папа, и я приехала сюда — помогать маме. Мысли о побеге в город ушли. Тут работа, хозяйство, огород... Встречаться стало труднее. Всё-таки деревня. Да и мама... Ты знаешь. У неё всё «по-божески», всё «чтобы люди не говорили».

Катя кивнула, хотя комок в горле мешал.

— Мишка... сын Миши... к тому времени поправился. Врачи так и не нашли, что с ним было. Просто перерос. Тогда Миша снова подал на развод. Было уже всё понятно: сын жив, отношения с Леной не клеились. Но тут у Лены нашли рак.

Голос Наташи стал тише, будто она не хотела, чтобы эти слова звучали громко.

— Сначала одна грудь. Потом — вторая. Потом что-то по-женски. Всё быстро, тяжело. Как тут бросишь? Он остался. Я бы, наверное, тоже осталась.

А потом умерла мама. И стало... проще. Никто не смотрит укоризненно. Нет этих постоянных речей: «стыдно», «грех», «что люди скажут».

Она положила ладонь на стол, будто устала от груза воспоминаний.

— За мной ухаживали. Было. Хорошие мужчины. Один тракторист — весёлый, с руками как лопаты, но с добрым сердцем. Другой — фельдшер. Даже руку просил. Но… я не могу. Я когда думаю о мужчине — это всегда Миша. Он один. Мне с ним спокойно, понятно, родно. Я его люблю. И он меня любит. Не так, как в кино. Но по-настоящему.

Катя не смотрела — боялась, что тётя увидит, как дрожат её губы. Но Наташа продолжала:

— Иногда мне кажется… если бы я тогда не боялась так маму… если бы решилась... всё было бы иначе. Мы были бы вместе. Близость случилась бы первая со мной. А не с Леной. И он бы не женился на ней. Я бы не пошла со страхом под гневные речи мамы на аборт. Я бы родила. И сейчас, возможно, у меня рос бы здоровый сын или дочка. Представляешь?

Она замолчала. Долго. Смотрела в одну точку. В углу тихо щёлкнуло полено в печке.

Катя плакала. Тихо, почти беззвучно. Слёзы шли не из глаз — прямо из сердца. Ей до боли было жаль любимую тётю. И вдруг стало ясно: это не у неё, у Кати, приключилась такая несправедливость. Это у тёти Наташи. У самой родной, доброй, тихой тёти, которая всегда была рядом, гладила по голове, умела рассмешить...

Тут Наташа заговорила снова. Голос был другим — мягким, но уверенным. Будто всё прошлое она сложила на полку и теперь говорила не как женщина с болью, а как женщина с мудростью:

— Катюша... Я всё это рассказала не для того, чтобы ты плакала. А чтобы ты поняла меня. И, может, что-то запомнила. Сделала выводы.

Она положила ладонь на Катино плечо.

— У тебя всё впереди. И любовь, и ошибки, и разочарования. И трудности. Много. Но это не страшно. Жизнь такая — непростая. Но она прекрасна, если в ней есть любовь. Главное — не сломаться под тяжестью. Понимаешь? Всё проходит. И боль тоже. Надо только не опускать голову. И — самое главное — иметь рядом того, кто поддержит. В трудные минуты это самое важное.

Она обняла Катю. Крепко-крепко. Сильно. И вместе с тем — мягко, тепло, как умеют только те, кто действительно любит.