— Не могу застегнуть, — его голос прозвучал спокойно, почти обыденно.
Я поднялась с кровати, и холодный паркет обжег босые ступни. Подойдя, я принялась за маленькие, капризные пуговицы. Мои пальцы дрожали, скользя по дорогой ткани. Он стоял неподвижно, дыша ровно, а я чувствовала, как тревога сжимает мне горло.
— Ты... не задержишься сегодня? — прошептала я, застегивая последнюю пуговицу у самого ворота. Мысль о том, что там, на собрании клана, будет Злата, его официальная невеста, грызла меня изнутри, как яд. Пусть он с ней не контактировал, но сам факт ее существования, ее права находиться рядом с ним в его мире, был как заноза в сердце.
Он повернулся ко мне, его ледяные глаза изучали мое лицо.
— Постараюсь вернуться как можно скорее, — он наклонился, и его губы коснулись моего виска. Его шепот обжег кожу. — Жди меня.
На выходе он уже в пальто замер у двери и обернулся.
— Из клиники пришли результаты анализов. Врачи собрали консилиум. Операцию по удалению... этого... — он кивнул в сторону моей лопатки, — могут сделать летом. Чтобы ты успела восстановиться и не пропустила учебу.
В груди что-то ёкнуло, смесь надежды и страха.
— Правда?
Он коротко кивнул, и дверь за ним закрылась.
Оставшись одна, я попыталась прогнать мрачные мысли. Лето. Возможность все вспомнить. Но сначала нужно было пережить сегодняшний день.
В институте было пустынно. Предпраздничная тишина давила на уши. Я позвонила с телефона в холле, и тот же голос из деканата попросил меня подняться. «Не в приемную, а в кабинет 304», — уточнил он.
Дверь в кабинет 304 была приоткрыта. Я толкнула ее, и ледяная волна ужаса прокатилась по спине. За столом сидел не секретарь, а он. Бранд Мори.
Я рванулась назад, но дверь с громким щелчком захлопнулась — кто-то был снаружи. Я оказалась в ловушке.
— Наконец-то, — его голос был сладким, как сироп, и ядовитым. Он медленно поднялся из-за стола, и его массивная фигура заполнила все пространство маленького кабинета. — Ждал тебя, красотка.
— Отойди от меня, — мой голос прозвучал хрипло и несмело.
Он лишь усмехнулся и в два шага оказался передо мной. Его пальцы, сильные и цепкие, впились мне в плечи, прижимая к стене. От него пахло дорогим парфюмом, дорогим табаком и чем-то диким, звериным, что заставляло сжиматься от страха и осознания. Осознания того, что я один на один с врагом Сириуса. Осознанием, что передо мной чудовище. Все внутренности опалило кислотой. Осознание, что я в ловушке.
Одна.
53
53
— Думал, как бы развлечься, — повторил он, и его горячее дыхание опалило мою шею. Его зеленые глаза, когда-то, наверное, красивые, теперь были полны безумия и похоти, словно два мутных изумруда, горящих в темноте. — Решил забрать у него его любимую игрушку.
— Отстань! — я попыталась вырваться, но его хватка была стальной.
— А что такого? — он провел ладонью по моему бедру, и по телу побежали мурашки отвращения, холодные и липкие. Каждое его прикосновение было осквернением. — Раздвинь для меня ножки, сладкая. Добровольно. Получишь хоть какое-то удовольствие. Будешь кричать — получится не так аккуратно, но мне, по правде, все равно. Мне даже нравится, когда сопротивляются.
Его слова, его прикосновения... Они были хуже любого удара. Паника, густая и слепая, затуманила сознание, сжимая горло. Я метнула взгляд по сторонам, ища спасения, и увидела на столе обычную шариковую ручку. Последний шанс. Последний крошечный островок надежды в этом море ужаса. Мои пальцы, будто сами по себе, дрожащие и ледяные, схватили ее. Он в это время пытался прижать свои губы к моей шее, его дыхание стало тяжелым.
Собрав всю свою волю, всю ненависть и отчаяние, я с силой, на которую сама не рассчитывала, вонзила ручку ему в предплечье. Ощущение было странным — сначала сопротивление кожи и мышц, а потом резкое погружение.
Он взревел. Не крикнул, а именно взревел, зверино и яростно. Не ожидал, что кто-то вроде меня, жалкая человеческая девчонка, посмеет дать ему отпор. Оборотни видят в людях лишь слабых, ничтожных существ. Но то, что он не воспринимал меня всерьез, стало моим единственным преимуществом. Его хватка ослабла на долю секунды, шок и боль на миг пересилили его ярость.
Я вырвалась. Дернула на себя ручку двери. На этот раз она поддалась, и в этот момент у меня словно открылось второе дыхание. Я рванула по коридору так быстро, как только могла, не думая, не глядя. Сердце выпрыгивало из груди, ноги заплетались и подкашивались, но я бежала, не разбирая дороги, движимая одним инстинктом — бежать! Лишь бы он меня не догнал. Не оглядываясь, я слышала за спиной его яростный, полный обещаний самой страшной расправы рык. Он эхом разносился по пустым коридорам, преследуя меня.
* * *
Домой я добралась, вся трясясь. Казалось, каждый нерв оголен, каждое чувство обострено до предела. Внутри все переворачивалось, подкатывала тошнота. Как только я переступила порог квартиры, меня вырвало. Потом поднялась температура, тело ломило, как при сильной простуде, но я знала — это не простуда. Это был шок. Это было тело, кричащее о помощи после пережитого кошмара.
Но мысль о Сириусе, о нашем первом совместном празднике, о том хрупком счастье, что мы начали строить, заставляла меня двигаться. Я заставила себя встать под ледяные струи душа, смывая с кожи липкий пот, грязь и, как мне казалось, остатки того ужаса, того осквернения. Вода была ледяной, но я почти не чувствовала холода. Внутри было еще холоднее. Надела платье. Черное, простое, подчеркивающее каждую линию. он его купил сам. Принес коробку перевязанную белым бантом и отводя взгляд поставил на кровать.
Когда я начала готовить ужин, руки дрожали, в глазах периодически темнело, но я продолжала. Настояла мясо, приготовила гарнир. Каждое движение требовало невероятных усилий. Зажгла свечи, расставила их по всей гостиной. Их мягкий, трепещущий свет отражался в шарах на елке, которую мы наряжали вместе. Это должно было быть идеально. Этот вечер должен был все исправить, стереть ужас дня.
Я ждала. Сидела в тишине и ждала, вслушиваясь в каждый звук за дверью.
Часы пробили десять, затем одиннадцать. С каждой минутой надежда таяла, а тревога нарастала, сжимая сердце холодными тисками. Наконец, ближе к полуночи, послышался щелчок замка. Знакомый, но на этот раз такой пугающий звук.
Я обернулась, пытаясь натянуть на лицо улыбку, но губы не слушались. Сириус стоял на пороге, снимая пальто. Его взгляд скользнул по накрытому столу, по мерцающим свечам, по мне в этом платье... и застыл. А потом его лицо, такое знакомое и любимое, начало меняться. Из спокойного и уставшего оно в один миг превратилось в маску чистого, ничем не разбавленного гнева. Такого я не видела никогда. Даже в самые наши первые, жестокие дни.
Он был передо мной за долю секунды. Я не успела понять, как дыхание перехватило и сдавило горло. Его рука молнией взметнулась и с силой впилась мне в шею, прижимая к стене. Воздух с хрипом вырвался из легких. Я почувствовала, как позвонки затрещали под его давлением. Затылок обожгло болью, и перед глазами его озлобленное лицо плыло пятнами. Попытка найти опору под ногами успеха не дала — я висела на его руке, как тряпичная кукла.
— Ты думала, что можешь развлекаться за моей спиной, и я не узнаю? — его рык был низким, свирепым, исходящим из самой глубины его существа. От него исходила такая аура ярости, что по коже побежали ледяные мурашки, а внутри все сжалось в комок страха.
— Сириус, что ты такое говоришь? — попыталась я выжать из себя, задыхаясь, мир плыл перед глазами.
— От тебя несет ДРУГИМ! — он проревел так, что, казалось, задрожали стекла. Его лицо было так близко, что я видела бешеную пульсацию в его висках, каждый мускул, напряженный до предела. — Я учуял его запах на твоей коже! На твоей шее! Я уничтожу его, когда поймаю, сожгу заживо! Но сейчас... сейчас ты заплатишь сполна за свой поступок, шлюха!
Ужас парализовал меня. Он чувствовал Бранда. Чувствовал его прикосновения, его дыхание на моей коже. Это было как пытка — быть осужденной за преступление, в котором ты жертва.
— Нет! Ничего не было! — закричала я, слезы хлынули из глаз, горячие и беспомощные. — Я ездила в деканат! Мне позвонили! Там был Бранд Мори! Он напал на меня! Я его ручкой ткнула и убежала! Больше ничего! Я тебе правду говорю!
Он принюхался снова, его ноздри вздрагивали, а взгляд становился все более диким и невменяемым, будто он слышал что-то, чего не слышала я.
— Запах не только этого ублюдка, — просипел он, и в его голосе послышалась какая-то новая, еще более страшная нота. — Здесь есть еще чей-то. Чужой. Кто это, Агата? Кто еще смел тебя трогать? Кому ты позволяла...
— Никого! Я не понимаю! — я забилась в его хватке, пытаясь вырваться, отчаяние придавало сил, но они были ничтожны против его мощи. — Я тебе правду говорю! Только он! Больше никого!
Мое сопротивление, видимо, добило его. С глухим, полным презрения рыком он с силой отшвырнул меня от себя.
Я отлетела, с оглушительным грохотом рухнула прямо на новогоднюю елку. Хруст ломающихся веток, звон бьющихся шаров, треск гирлянд, шипение опрокинутых свечей — все это слилось в оглушительную какофонию, символизирующую конец всего.