Острая боль пронзила бок, я почувствовала, как елочные иглы впиваются в кожу через тонкую ткань платья, а осколки игрушек врезаются в тело. Я лежала в груде обломков, мишуры и осколков, вся в царапинах, присыпанная хвоей, и не могла дышать от рыданий и унижения. Это был не просто физический крах. Это было разрушение всего, во что я позволяла себе верить.

Сириус стоял над этим хаосом, его фигура казалась гигантской и абсолютно бесчеловечной на фоне мерцающих огней гирлянд. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах не было ничего, кроме ледяного, убийственного презрения. Ни капли сомнения, ни искорки прежней... чего бы то ни было.

— У тебя десять минут, — его голос был тихим, ровным и оттого в тысячу раз более страшным, чем любой крик. Каждое слово вонзалось, как нож. — Съёбывай отсюда. Пока я не убил тебя.

Он развернулся и ушел на балкон, хлопнув дверью с таким финальным звуком, что я вздрогнула всем телом. Я осталась лежать среди осколков нашего праздника, нашего «семейного» ритуала, нашего хрупкого счастья, которое разбилось вдребезги так же легко, как эти стеклянные игрушки. Боль была не только физической. Она была внутри, разрывая душу на части, оставляя после себя лишь выжженную, кровавую пустоту.

Он не поверил. Он выгнал. Вышвырнул, как отработанный материал. И самое ужасное, самое невыносимое — я не понимала, в чем меня обвиняют. Чей еще запах он учуял? Чье прикосновение?

Но сейчас это не имело значения. Имело значение только то, что тот единственный человек, который стал для меня всем, моим светом и моей тьмой, моим спасением и моей погибелью, только что выбросил меня, как использованную, грязную вещь. И от этой мысли, от этой окончательной, бесповоротной потери, внутри все оборвалось, оставив после себя лишь ледяную, оглушающую пустоту и осколки разбитого сердца, которые впивались в душу острее, чем еловые иголки и стекло в кожу. Я лежала и не могла пошевелиться, парализованная горем, таким всепоглощающим, что, казалось, оно вот-вот сотрет меня с лица земли.

Тишина после хлопнувшей двери была не просто отсутствием звука. Она была живой, плотной субстанцией, вязкой и удушающей, как смола.

Действовала на автомате, словно мое сознание отделилось от тела и наблюдало за происходящим со стороны. Старая спортивная сумка, символ жизни, которая была до него. Руки дрожали, пальцы не слушались, были чужими, деревянными. Я открывала ящики комода, выгребала свои вещи, словно спеша покинуть место преступления. Простые хлопковые футболки, потертые джинсы, бесформенные свитера. Все, что было куплено до него. Все, что пахло мной, Агатой, а не им, не его дорогим мылом, не его диким, волчьим ароматом, который я так успела полюбить. Шелк, кружева, дорогие ткани. Из того что он купил я не взяла ничего. Прикоснуться к этому было бы пыткой, напоминанием о том, кем я была для него — вещью, игрушкой, которую можно выбросить.

Надела свои старые ботинки на босу ногу. Кожа была холодной и грубой. Накинула куртку, которая не грела, а лишь символически прикрывала от мира. Подошла к двери и обернулась последний раз, сердце сжимаясь в предсмертной агонии. Он стоял на балконе, не шевелясь, неподвижный, как изваяние. Спина словно гранитный утес, отчужденный и безразличный к моему существованию. Он даже не повернулся. Не бросил последний взгляд. И в этот момент мне показалось, я не просто услышала, а почувствовала физически, как где-то внутри, в самой глубине моей израненной души, с сухим, окончательным треском лопнула последняя, тоненькая ниточка надежды. Теперь внутри была только черная, беззвездная пустота.

Ночь впилась в кожу ледяными зубами, кусая до костей. Снег слепил глаза, превращая мир в мелькающую белую пелену, ветер продувал насквозь, забираясь под одежду и высасывая последние капли тепла.

Я ждала такси, съежившись в комок у подъезда, и понимала, что замерзаю не снаружи, а изнутри. Холод шел из самой глубины моего существа, из той пустоты, что он оставил после себя. Казалось, если я сейчас пошевелюсь, мое тело рассыплется ледяной пылью и развеется в этом колючем зимнем воздухе.

В общаге пахло тоской, дезинфекцией и одиночеством. Запах несбывшихся надежд и уставших от жизни людей. Вахтерша, тетя Люда, смотрела на меня мутными, ничего не выражающими глазами.

— Сегодня, ик, ночуй. — Она икнула, и от нее пахло дешевым портвейном. — А завтра — все. На замок. Каникулы.

Я кивнула, как марионетка, не в силах вымолвить слова благодарности, и поплелась по темному, безжизненному коридору, где когда-то бегала на пары с Мирой. Комната была ледяной и пустой, как склеп. Я уронила сумку на пол с глухим стуком, и сама рухнула рядом, на жесткую, холодную кровать. Пружины жалобно заскрипели.

И тут меня накрыло. Не плач, а что-то другое, более страшное и разрушительное. Это были тихие, надрывные, выворачивающие душу наизнанку всхлипы, которые рвались из горла помимо моей воли. Они были полны такой всепоглощающей боли, такой беспросветной тоски, что казалось, вот-вот порвется что-то важное, невосполнимое внутри, какая-то последняя струна, держащая меня в этом мире.

Я обняла подушку, вжалась в нее лицом, пытаясь заглушить звук, но он вырывался наружу. Хриплый, жалкий, животный. Он не поверил. Он выгнал. А ведь я... я уже успела привыкнуть, позволить себе поверить в то, что он — мой дом. Моя крепость. Мое проклятие и мое спасение. И теперь этого дома не было. Не было ничего. Только ледяной ветер за окном и оглушающая тишина в душе.

* * *

Утро. Я открыла глаза и несколько секунд не понимала, где я. Сознание возвращалось медленно, нехотя, а с ним приходила и память. Она ударила обухом по вискам, по груди, по животу. Пустота внутри была настолько физической, огромной и тяжелой, что я поежилась, пытаясь съежиться, стать меньше, спрятаться от нее. Поднялась с трудом, каждое движение давалось через боль. Все тело ныло, как после избиения, а в боку, на бедре, горели свежие, воспаленные царапины от осколков — шрамы от нашего последнего «праздника».

Я сняла платье. Теперь оно было испорчено, порвано в нескольких местах. Я нашла в сумке почти пустой пузырек с перекисью. Касаясь ран я смотрела, как пенится кровь, и думала, что эта острая, чистая, физическая боль, это хоть что-то. Хоть какое-то ощущение в этой абсолютной душевной пустоте. Она была доказательством, что я еще жива. Пока еще.

Оделась. Джинсы, свитер. Собрала оставшиеся вещи в сумку. И тут рука нащупала пустоту в кармане куртки. Я замерла, сердце пропустив удар. Ключи. Ключей от маминой квартиры не было. Они остались там. В его квартире. На том самом блюдечке в прихожей. В том мире, куда мне теперь дорога закрыта навсегда. Последняя дверь захлопнулась.

Живот скрутило от голода, и тут же, немедленно, как по сигналу, подкатила тошнота. Горло сжалось, во рту появился противный, металлический привкус. Мне было плохо, по-настоящему, физически плохо. Голова кружилась, в глазах темнело, ноги подкашивались. А идти было некуда. Совсем. Я была как щенок, вышвырнутый на улицу в метель.

Я спустилась вниз, держась за перила. Тетя Люда, бледная и злая с похмелья, собирала свои вещи в огромную клетчатую сумку.

— Тетя Люда, — мой голос прозвучал сипло и жалко, — можно я... хотя бы до вечера?

— Нет, — она отрезала резко, не глядя на меня, словно я была пустым местом. — Правила для всех. Я и сама уезжаю. Общагу закрывают. Отопление отключат. Проваливай уже Серова.

Отчаяние, острое, горькое и беспомощное, подкатило к горлу, сдавив его. Я вышла на улицу. Морозный воздух обжег легкие, словно я вдохнула стекло. Я осталась одна. Совсем одна в этом огромном, холодном, безразличном городе.

В панике, дрожащими пальцами, я достала телефон. Пролистала контакты, и каждый имя било по больному месту. Мама... Нет. Не могу ей говорить. Что я скажу? «Меня выгнал парень, с которым я встречалась, и, кажется, я потеряла ключи от квартиры. Сорвись из другого города и побудь с непутевой дочерью»? Мира... После того, как она смотрела на меня с таким отвращением, с таким презрением... Оставался один-единственный номер. Лиза.

Трубка взялась почти сразу, будто она ждала.

— Алло? — ее голос был тихим, усталым, но в нем не было отторжения.

— Лиза... — мой голос сломался, и я сглотнула ком в горле. — Это Агата. Извини, что беспокою... У меня... проблема. Мне негде ночевать.

Пауза. Короткая, но показавшаяся вечностью.

— Приезжай, — просто, без лишних расспросов, сказала она. — Адрес скину. Только не пугайся, я живу не в центре.

* * *

Ее дом был на самом отшибе, серая, безликая бетонная коробка, один из многих в этом спальном районе. «Муравейник» Для сирот. Для неудачников. Для таких, как мы с ней. Горькое осознание этого сходства сдавило мне горло.

Она открыла дверь. Бледная, худая, с темными кругами под глазами, но в ее взгляде было то, чего я не видела уже давно, — понимание. Без осуждения, без жалости. Просто понимание товарища по несчастью.

— Заходи.

Квартира была крошечной, но в ней чувствовалось некое подобие уюта, попытка сделать из этого казенного помещения дом. Как только дверь закрылась, отсекая меня от враждебного мира, я не сдержалась. Слезы, которые я пыталась сдержать, хлынули сами, тихие, безнадежные, обжигающие. Я прислонилась к стене в тесном коридорчике, сползла по ней и просто дала им течь, не в силах сдержать этих беззвучных, разрывающих душу рыданий.