Отмерев, снова мотаю головой. Пальцы мамы сильнее вжимаются в плечи. Очень горько становится от осознания, что я всё утро готовила свою же ловушку. Что все вокруг знали, а я…

— Не смей мотать своей глупой головой, Сен чох башсыз-сан! (прим. автора: совсем непутевая!) — Раньше, даже когда мама ругала, это не задевало так сильно, а сегодня я понимаю, что единственный «толк», который я, кажется, представляю, это удачное замужество. Всё остальное — блажь. Так и есть, потому что мама продолжает: — Ты хотела на скрипку — мы оплатили тебе скрипку. Педагога. Ты хотела языки учить — учила себе на здоровье. Чем мы плохие родители?

Тем, что отдаете меня первому встречному…

— Я не хочу замуж за Бахтияра, ана. Я его не знаю даже.

Но мои слова для мамы — пыль. Она поджимает губы и подается ближе.

— Ты думаешь я твоего отца знала, когда замуж выходила? Мы познакомились перед свадьбой! За нас решили родители. И что? Четверо детей. Тебе мало? Счастья мало?

Мне — да. Но сказать об этом я не могу. Сердце кровью обливается. Но я смотрю на маму и молчу. Этого достаточно, чтобы она решила: сопротивление сломлено.

— Глупостей не делай, Нармин. Теймуровы — влиятельные люди. Если ты не хочешь навлечь на своего отца гнев Аллаха, глупостей не делай, услышала меня?

Я даже не киваю. Мама и не ждет.

— Неси гостям чай.

Она разжимает пальцы и уже поглаживает мои плечи, только в ее нежность я больше не верю. Скорее это просто желание разгладить складки на моей блузке. Моей любимой красивой блузке, в которой я выступала на отчетном концерте в музыкальном училище. И там же, на концерте, я в последний раз видела Бахтияра, которого теперь ненавижу.

Он пришел послушать, как играет одна из племянниц. Мы столкнулись случайно. Я бежала между рядами из кресел в кабинет преподавательницы, а он спешил занять свое место в зрительном зале.

С высоты его роста Теймуров меня не заметил. Я врезалась в его, будто бы вылитую из камня, грудь. Зачем-то извинилась, хотя не была виновата, а он как будто зло всё равно затаил. Я ловила на себе взгляды и просила Аллаха, чтобы они не сбили меня на сцене.

Он просто правда какой-то для меня непонятный. Если такой гордый, то зачем… Пришел?

Мама собирает пахлаву, шекербуру, пиалы с вареньем и большой чайник на поднос. Дает мне в руки другой, на котором стоят наши лучшие хрустальные армуды (прим. автора — традиционный азербайджанский стакан для чая, стеклянный, грушевидной формы).

Прежде, чем выйти из кухни, я ловлю на себе взгляд Севиль. Мне кажется, сестра смотрит с легким сожалением. Только помочь мне, я уверена, не рискнет. Да и вряд ли захочет.

***

Я первой выхожу на террасу, которая тянется вдоль фасада нашего дома. Она широкая, солнечная, с деревянными перилами, покрытыми густой резьбой, чей узор похож на элементы коврового орнамента.

Обычно она кажется мне огромной и просторной. Я любила сидеть здесь, читать книгу, играть на скрипке, думать о чем-то, мечтать. Но сегодня из-за чужих мне людей пространства резко становится мало.

Солнце падает под углом, и от зелени, которую мама в горшках растит на перилах, на дощатом полу отпечатываются пятнистые отражения, по которым бесцеремонно топчутся сразу пять пар начищенных до идеального блеска пар мужских туфель. Дорогих. Красивых. Ненавистных мне, потому что незванных.

Мне кажется, все слышат, как на подносе, который я держу, начинают со звоном подрагивать армуды.

Я поднимаюсь взглядом от пола и поднимаюсь вверх по мужчинам, нарушая известные с детства правила, скольжу глазами по лицам.

Отец светится гостеприимством и счастьем. Приглашает всех занять наши новые плетенные диваны. Теперь-то я понимаю, почему на прошлой неделе он так срочно делал заказ на новую мебель. Он уже тогда знал, что будет меня продавать.

И мама тоже знала, когда ни с того, ни с сего предложила съездить выбрать новый наряд. Злилась, что я не хочу. А я-то думала, зачем мне? Отчетный концерт уже был. Оказывается, вот зачем.

Мама обходит меня и первой начинает расставлять по столу угощения. Приговаривает:

— Это наша Нармин готовила. Очень талантливый, толковый ребенок. Наша с отцом гордость…

Ее слова настолько отличаются от тех, которые слетали с губ на кухне, что у мене перехватывает дыхание.

Мама выпрямляется и берет поднос из моих рук. Мы смотрим друг на друга еще несколько секунд и она глазами приказывает: только попробуй учуди…

У меня сердце бьется так, что даже больно. Я отдаю поднос и отступаю.

Увожу взгляд в сторону и пытаюсь взять себя в руки, смотря сквозь плетенные розы и виноград на улицу.

Ту улицу, где я росла. Где смеялась. Плакала, разбив колени. Я в этот дом всегда спешила. Из школы. Из училища. Я всегда думала, что здесь меня защитят, а теперь…

Щеку жжет внимание чужака. Я знаю, кто смотрит так, что жар разливается под кожей, но смотреть в ответ не хочу.

Старшие мужчины заняли диваны. Отец всегда был радушным хозяином, но сейчас, мне кажется, сахар заскрипит на зубах из-за того, насколько он… Счастлив и горд.

Старший Теймуров сидит напротив отца и внимательно его слушает.

Я слышать всего этого не хочу, но заткнуть уши никак не получается, а уйти не даст стоящая за спиной мама.

— Наша Нармин и на скрипке играет. Вы слышали, наверное…

Аскер Вагиф оглы Теймуров кивает, чем доставляет отцу огромное удовольствие. Переводит взгляд на меня. Вслед за ним — то же делают остальные мужчины. И только один — Бахтияр — даже не думал ждать какого-то повода. Смотрел всё время.

— Да. Слышали.

— Преподавательница очень хвалит нашу Нармин-балам (прим. автора: ласковое обращение к своему ребенку). Говорит, можно было бы в консерваторию поступить. Но это вряд ли. Зачем, правда же?

Мне выть хочется из-за того, как просто отец распоряжается моей жизнью и мечтой. Я разговариваю с ним уже больше года. Умоляю. Прошу. Уговариваю дать мне шанс. Наталья Дмитриевна, мой педагог, даже к нам домой приходила. Тоже просила. А он…

— Может быть сыграешь нам, Нармин? — отец Бахтияра спрашивает мягко. Я не чувствую в его взгляде или голосе пренебрежения или давления, но всё равно мотаю головой, за что получаю от мамы очень красноречивый и совсем незаметный тычок в бок.

Теймуровым отказывать нельзя. Я помню.

Только это вы готовы продать меня им, показав качество зубов и все умения. Я — нет.

Старший Теймуров смотрит на меня еще какое-то время, после чего слегка улыбается и кивает:

— Ты права, дочка. Творческому человеку положено самому решать, когда есть вдохновение, а когда нет.

Он возвращается взглядом к моему отцу. Их разговор продолжает течь. Отец хвалит меня. ужчины за столом кивают и слушают. Спрашивают что-то у него и у мамы.

А я не выдерживаю. Кожа на лице зудит из-за того, что Бахтияр все смотрит и смотрит.

Выстреливаю взглядом в лицо высокого черноволосого парня, которому вздумалось сделать меня своей женой. Как самой кажется, выплескиваю в него весь свой гнев, как мутную воду из тазика.

Чего ты хочешь? Чтобы я тебя к шайтану отправила? Я могу, потому что… Тебя ненавижу!

Только ему плевать.

Бахтияр немного склоняет голову и продолжает бесстыже меня изучать. Мне хочется потянуться к одному из горшков с зеленью, зачерпнуть побольше земли и обмазать ею лицо.

Громко спросить: нравлюсь? А так?

И если нравлюсь, то почему вот так?! Почему сам ни разу не подошел? Не заговорил?

Ниже твоего достоинства? Ты и сейчас зачем-то ко мне снизошел, гордец. Так ведь я же не просила!

От возмущения у меня учащается дыхание. А Бахтияр продолжает источать уверенность и спокойствие. Он одет в наверняка ужасно дорогой черный костюм. Гладко выбрит. Красиво подстрижен. Он красивый парень. Почти что мужчина. Только я его не люблю.

В какой-то момент он немного кривится и спускается взглядом на моего отца. Я делаю то же самое. Сквозь гул в ушах пробиваются ужасные слова:

— Если нужно, Нармин пройдет проверку на чистоту. Мы своих дочек бережем. — Отец произносит это с гордостью, а у меня кровью заливает лицо. Это так мерзко! Так грустно!

Аскер Вагиф оглы поднимает взгляд на Бахтияра, тот коротко мотает головой.

Вернувшись к отцу, старший Теймуров вроде бы спасает меня от унизительной процедуры проверки, хотя благодарность я испытать не могу:

— Проверка не нужна. Мы знаем, что Нармин — достойная девушка. Достаточно будет честного слова.

Кашлянув несколько раз, вперед снова шагает моя мама и с широкой улыбкой на губах обводит рукой накрытый, но не тронутый даже, стол.

— Вы угощайтесь, Нармин же старалась. Очень вкусно…

Я не старалась! А если старалась, то не для них!

Мужчина переключаются на чай и сладости. Отец разливает крутую заварку по армудам. Аскер Вагиф оглы берет мою пахлаву, а мама делает еще один шаг и обращается напрямую к Бахтияру: