Она очень стильно и красиво одевается. Плиссированные юбки. Стильные брюки-палаццо. Красивые блузки. Крупные украшения. Высокие каблуки, на которых ее ноги никогда не устают. Множество колец на поистине музыкальных пальцах.
Я такой яркой быть не рискнула бы, но иногда очень хочется.
— Присядь, — она забирает у меня скрипку и за руку тянет к одному из стульев. Я не хочу разговаривать, но и противиться ей не могу. Обвожу взглядом кабинет, в который все эти годы летела на крыльях, а сегодня даже он не радует.
Наталья Дмитриевна сжимает мои кисти в своих руках и массажирует их. Это очень приятно. И я ей благодарна. Но она смотрит мне в лицо и ждет, а я опасаюсь посмотреть в ответ.
Это всё как-то так стыдно… Да и страшно расплакаться. А просить помощи — бессмысленно. Кто мне поможет? И чем?
Зато я отмечаю, что на закрытом фортепиано, уставленном вазонами, зацвела одна из обожаемых Натальей Дмитриевной орхидей.
У нее в кабинете море цветов. Дома тоже. И все разрастаются, расцветают, плодоносят. Им явно нравится находиться рядом с этой женщиной.
Мне тоже. Я обожаю запах нот. Скрип старого паркета. Доносящиеся из соседних кабинетов звуки скрипок, фортепиан, контрабасов и альтов.
Но резким ударом в грудь врезается вопрос: а если я выйду замуж за Бахтияра, он же запретит заниматься. Запретит же?
С головой снова накрывает отчаянье. Дыхание сбивается. Нос щиплет из-за слез.
Я не плакала дома. Не устраивала истерик. Никому не угрожала. Мне самой для себя надо решить, как дальше жить.
— Если хочешь, мы можем на какое-то время прекратить занятия, Нармин. Сейчас лето. Большинство моих учеников до осени на каникулах. Если ты тоже хочешь отдохнуть…
Наталья Дмитриевна желает мне добра, но ее предложение ввергает в абсолютное отчаянье. Я пугаюсь и мотаю головой. смотрю в глаза обожаемой женщины и практически молю от меня не отказываться:
— Нет. Пожалуйста. Я соберусь. Я просто… Я обещаю, соберусь. Я хочу заниматься, пока могу.
Моя борьба со слезами, как, впрочем, и с капризом младшего Теймурова, обречена на провал. Глаза становятся влажными. Наталья Дмитриевна вздыхает и присаживается у моих ног. Поглаживания моих рук становятся ещё более нежными.
— Я тебя не выгоняю, не думай. Просто если тебе нужно время…
Нет. Время мне не нужно. Мне нужно чудо. Чтобы он увидел кого-то другого и влюбился без памяти. Чтобы отказался от меня.
Но говорить об этом бессмысленно, поэтому я просто отрицательно мотаю головой.
— Хорошо, я услышала, Нармин. Тогда продолжаем занятия. В четверг у меня дома. Я подберу тебе новые пьесы, хорошо? Что-то бодрое. Задорное. Позанимаемся у меня, да? И чай с тортом попьем?
Поначалу папе не нравилось, что часть занятий проходят в доме у Натальи Дмитриевны. Всё же они — люди другой культуры. Да и у Натальи с Константином взрослый сын Максим. Мой ровесник.
Для нашей семьи — это ненужные риски. Но у Натальи Дмитриевны настолько хорошая репутация, ее у нас так уважают, что под честное слово родители сдались.
А я все эти годы только и должна была думать о том, как сохранить свою репутацию безупречной. Только теперь меня ночи напролет мучает вопрос: и зачем я так старалась?
Зачем быть хорошей дочкой?
Наталья Дмитриевна тем временем тянется к моей щеке. Поглаживает ее и смотрит с грустью.
Я не спрошу у нее совета. Она не посмеет советы давать. Но мысли о том, что я проведу хотя бы несколько часов в ее светлом, гостеприимном и лишенном давления доме, облегчают мою участь, которая временами кажется непоправимо жестокой.
— Всё образуется, Нармин. Не вешай нос, гызым. Договорились? — Я киваю. Наталья Дмитриевна встает и вручает мне целую горсть самых вкусных в этом мире конфет.
У нее стоит большая ваза разноцветных конфет. Все ученики знают, что от цвета зависит твоя оценка. Но сегодня мне достается не "отлично" или "хорошо", а целая горка не за таланты, а потому, что она хочет хотя бы немного поднять настроение.
И мне кажется, у нее получается.
Я выхожу из кабинета с пеналом от скрипки за спиной. Медленно иду по длинному коридору училища, смакуя подарок. Домой совсем не тянет. Радует только то, что мой путь лежит через парк, в котором можно будет посидеть. Посмотреть, как журчит фонтан. Съесть свои конфеты. Купить булочку и покормить птиц.
Вернувшись на террасу к своему и моему отцам, Бахтияр вел себя так, будто нашего с ним стыдного разговора в беседке и не было. А я, сколько ни думаю, так и не могу разобраться, зачем он в этом участвует. Вряд ли я уж настолько удачная партия, чтобы за меня держаться.
У отца свое дело. Мы не бедствуем, но и сказать, что благосостояние семьи растет, я не могу. Мне кажется, в последнее время становится хуже. Именно поэтому Севу отдали замуж довольно спешно. Меня, получается, тоже торопятся.
О нас в городе говорят: неплохие, но непутевые. Братья пытаются помогать отцу, но они смотрят на дело и жизнь по-разному. Отец хочет, чтобы они делали то, что он скажет. Братья думают, что делать нужно что-то другое.
Это чаще всего заканчивается разговорами на повышенных тонах, от которых я тоже устала.
Выхожу из училища и сворачиваю в улочку, которая ведет к парку.
На душе — раздрай. Мысли, хочу я того или нет, сами собой уплывают к Бахтияру. Я не хочу увидеть в городе даже случайно. Еще больше не хочу снова встретить на пороге своего дома. Бывает, замечаю на себе взгляды прохожих и слышу шушуканья.
Весь город в курсе. И весь город же не понимает, почему именно я.
Тянусь к сумке за второй конфетой, когда сзади меня настигают быстрые шаги. Я успеваю только оглянуться и охнуть. А ещё испугаться. Посмотреть по сторонам и убедиться, что мы на улице одни. Это важно, потому Максим не всегда себя контролирует.
Так и сейчас — его руки сжимаются на моей талии. Он разворачивает меня к себе лицом и заставляет быстро пятиться в безлюдную подворотню.
Скрипка из-за моей спины перелетает сначала на его руку, а потом плечо.
Я должна возмутиться, потому что со мной так нельзя себя вести. Даже касаться без разрашения меня нельзя. Но горло сжимается, когда я врезаюсь глазами в такие же прозрачно голубые, как у Натальи Дмитриевны. Максим очень похож на мать.
Тишину разрезает взвинченное:
— Это правда, что Теймуровы приезжали тебя сватать?
Глава 5
Глава 5
Нармин
Нармин
Максим хмурится и смотрит на меня настолько напряженно, что его яркие эмоции вызывают во мне ответный жгучий стыд и потребность оправдаться. А лучше — успокоить.
Только врать ему я не хочу.
Тихо произношу:
— Увидеть могут, — но сегодня это не срабатывает. Максим сжимает губы, хмурится сильнее и шагает ближе.
Балансирует между злостью и нежностью. Знает, что даже трогать меня нельзя. Не положено. Запрещено. Бахтияр не посмел, а Максим поддевает подбородок и заставляет внимательно смотреть в свое лицо.
— Скажи правду, Нармин. Тебя ему сосватали?
— Весь город гудит, что эти коневоды приперлись к твоему отцу.
Он называет их "коневодами" с презрением. Это плохо. Так нельзя. Мне страшно, что он может наделать глупостей. Пытаясь совладать с собой, признаюсь:
— Они правда приезжали.
Сердце бьется быстро. Пальцы, которые держат мой подбородок, немного подрагивают.
Максим — яркий. Вспыльчивый. Быстрый, громкий. Я ласково называю его огонек. Ишикджигым. И не только за то, как хаотично подчас вверх смотрят светлые пряди с рыжеватым отливом. А и за то, какой у него характер.
Сейчас мне кажется, намного более наш, кавказский, чем у Бахтияра. Тот — холодный. Молчит много. Смотрит так, что внутри переворачивается. А может быть крутит из-за того, что он для меня — угроза, а Максим понятный. Знакомый до боли. Мы очень разные, но он для меня — важный.
Я невпопад вспоминаю, как пальцы Теймурова скользнули по воздуху вдоль моей руки, а Максим… Он не понимает, почему у нас так много запретов. Плюет на них.
— Максим, ну нельзя! — Говорю ему, тоже хмурясь. Он сжимает зубы, но слушается. Отнимает пальцы, делает шаг назад, но смотреть не перестает. — Да, они приезжали. Но нет. Ещё не сватали.
— А что хотели?
Я протягиваю руку, прося отдать мне пенал со скрипкой. Упрямый Максим только головой стряхивает, но не отдает.
Я указываю на стену. Мол, прислони. На это идет.
Если кто-то случайно нырнет в нашу подворотню, нам нужно будет сделать вид, что мы не общались тут, а просто мимо друг друга шли.
И так уже… Почти три года.
Всё начиналось, как любопытство. Я приходила к Наталье Дмитриевне заниматься домой. Иногда виделась там с ее сыном — Максимом. Сначала казалось, мы друг другу совершенно не интересны, потом всё поменялось.
Я начала ловить на себе его взгляды. Он всё чаще оказывался дома, когда мы с его мамой занимались. Однажды Наталья Дмитриевна задерживалась и поручила Максиму напоить меня чаем.
Я до сих пор помню, как это было неловко, но именно тогда всё началось. Мы впервые полноценно говорили. Смотрели друг на друга. Он шутил. Мне было странно, но и не смеяться я тоже не могла.
Между нами не было ничего, за что я могла бы чувствовать себя грешницей перед Аллахом, но, в то же время, между нами уже слишком много, чтобы я продолжала врать себе, что мы всего лишь дружим.