— А вы попробуете что-то, Бахтияр-бей?

Никакой он не бей! Беи не могут быть трусами!

Еще немного и я взорвусь изнутри. Бахтияр это, кажется, осознает. Только смеется, а не жалеет. Ни меня, ни о своем выборе.

Уголки выразительных мужских губ подрагивают. Он уважительно склоняет голову в ответ на мамин вопрос, и отвечает:

— Я не голоден. Спасибо вам, Рена-ханым. — Мне кажется, я чуть ли не впервые слышу его голос. Но совсем не верю, что он нас уважает.

— А чай почему не пьете? — Несдержанно фыркаю, взгляд Бахтияра на секунду перескакивает с лица моей мамы на мое. Потом обратно.

Еще скажи, потому что волнуешься, что тебе откажут!

Бахтияр молчит. А мама не унимается:

— Может быть кофе хотите? Нармин отличный кофе варит.

Я варю такой же кофе, как все. Обычный. Но эту мамину наживку Бахтияр заглатывает. Взвесив пару секунд, кивает.

— За кофе буду очень благодарен.

Не дожидаясь маминого разрешения, я разворачиваюсь на каблуках и вылетаю с террасы.

Внутри меня — буря. Толкнув дверь в дом, разгоняю собравшихся под ней сплетниц. Тут и Сева и тетушка Фидан, и жена нашего старшего брата.

У меня жизнь рушится, а они слушают! И никто не поможет.

Влетев на кухню, с грохотом ставлю на столешницу жестяную банку с кофейными зернами. Мелю их практически до пыли. Засыпаю в турку и заливаю водой. С таким же грохотом ставлю её на газ.

А в голове при этом: я не кобыла! Вы слышите, я не кобыла!!!

Когда кофе начинает шипеть и пениться — снимаю с плиты. Разбиваю пенку. Жду, пока осядет. Перелив в чашку, еще долго смотрю на нее, пытаясь справить с эмоциями, но это совсем не выходит.

В итоге рука тянется к солонке. Беру не щепотку, чтобы оттенить вкус кофе и специй, а набираю щедрую ложку и бросаю в чашку.

Размешиваю, зло ударяя ложкой о стенки.

Откладываю ее, беру чашку за блюдце и возвращаюсь на террасу.

У нас много свадебных традиций. Одна из них — о том, как невесте дать жениху понять, хочет она его или нет. Если да — невеста щедро насыпает в его кофе сахара. Если нет — соли.

Я Бахтияра не хочу.

Под пристальным взглядом мамы прохожу мимо и направляюсь к парню, которого женихом не приму. Когда передаю чашку — подушечки наших пальцев впервые в жизни соприкасаются. Он смотрит в глаза. Я делаю то же. Дрожу от волнения.

— Спасибо, Нармин.

В ответ хочется ляпнуть гадость, но я просто молчу. Шагнув назад, слежу, как он подносит чашку к губам и делает глоток. Задерживает во рту. По всполохам радужек ясно — всё чувствует. Всё понимает.

Это должно быть отвратительно! Пыльно. Горько. Солёно до жути.

Но он не меняется в лице. Не кривится. И никому не дает понять, что я ему отказываю.

Глотает по-настоящему: это видно по резкому движению выступающего кадыка. Снова набирает кофе в рот и снова же делает глоток.

Отец спрашивает:

— Как кофе, Бахтияр-бей?

И вместо того, чтобы сказать правду, младший Теймуров врет прямо в глаза старшим:

— Сладкий. — Подавая понятные всем лживые сигналы. — Вкуснее в жизни не пил.

Глава 3

Глава 3

Нармин

Бахтияр допивает соленый кофе залпом. Тянется за пахлавой и, взяв кусочек, — с хрустом кусает. Его движения не вызывают отторжения. Он по-мужски красив и хорошо воспитан. А я правда очень старалась, когда готовила, но если бы знала, что это ему, пахлаву тоже посолила бы!

А лучше бросила бы туда перца! Ну и почему не додумалась, глупая?

Кажется, мои эмоции читаются на лице и забавляют пришедшего свататься Теймурова.

Мама спрашивает, как Бахтияру сладости. Он хвалит их так же, как хвалил кофе. А я теперь знаю, что врет он отменно. Неужели это не унижает достоинство его величественного рода?

Разговор старших продолжается. Отец поет соловьиные оды, посвященные оказавшей нам огромную честь семье. Аскеру Вагиф оглы даже нахваливать своего сына не приходится, с этим отлично справляется мой.

А я никак не могу успокоить клокочущую в груди ярость. Меня воспитывали очень хорошо. Правильно. В строгости, безоговорочном авторитете и подчинении. Я прекрасно понимаю, что можно делать, что нельзя.

Я все свои недолгие пока что годы старалась следовать правилам и ничем не расстраивать родителей, но сейчас меня обсуждают, как племенную кобылу. Только цену почему-то не озвучивают.

Накатывает такая обида, что приходится снова увести взгляд в сторону. Лучше смотреть на сочную зелень, чем на этих людей.

Если бы можно было — я закрыла бы уши, чтобы не слышать ни слова, а ещё лучше — ушла.

А ещё лучше — сбежала.

Это слово впервые проносится в голове смерчем. Оно страшное. Грешное. Опасное. Но такое… Желанное сейчас.

Куда сбежать? Зачем сбежать? Как жить? Не знаю. Но в эту минуту рушится вся моя вера в защиту дома и родителей. Хрупкие надежды на то, что я могу сама влиять на свою судьбу.

Внимание Бахтияра то и дело лижет мою щеку ненужным, да и не прошенным теплом. Он больше не смотрит неотрывно, но время от времени — да.

Мало соли съел? Возьмешь меня — пожалеешь. Видит Аллах, пожалеешь.

Бахтияр тихонько кашляет, Аскер Вагиф оглы прерывается и смотрит на сына.

— Я могу попросить?

— О чем, сын?

Бахтияр смотрит на меня мельком и возвращается взглядом к мужчинам за столом. Я тоже позволяю себе дерзость и зачем-то делаю себе больно, изучая довольные лица. Отец светится. Смотрит на меня с гордостью. После — за мое плечо на маму. И я уверена, они сейчас искренне думают, что делают меня счастливой. А мне кажется, рушат жизнь.

— Я бы хотел поговорить с Нармин. Если Шамиль Сабир оглы не против, — в умении правильно общаться со старшими Бахтияру не отказать. Он слегка склоняет голову, обращаясь с просьбой к моему отцу.

Тот ещё сильнее раздувает грудь от гордости, а во мне копится злость, а значит и грех. Но как справиться с собой — не знаю.

— Я не против, Бахтияр-бей. Нармин, покажешь молодому человеку наш сад?

Я даже не знаю, чего мне не хочется больше — встречаться глазами с отцом, с Бахтияром или исполнять облаченный в просьбу приказ.

Все ждут. Я упираюсь взглядом в грудь младшего Теймурова. Внутри — кляну, вымащивая себе дорожку в ад. Открыто клясть не рискую, перед собой же признавая свою трусость.

— Будь умницей, дочка, — Мама скользит пальцами от моего плеча вниз, а меня прошивает разряд молнии. Не верю в ласку маминых рук и папину улыбку.

Отталкиваюсь каблуками от дощатого пола и направляюсь к Бахтияру.

Пройдя мимо, подхватываю плиссированную юбку и быстро спускаюсь по ступенькам.

Хочешь — иди за мной. Я ждать не буду.

***

Оглядываюсь только когда дом уже далеко. Возможно, старшие имели в виду разговор у них на виду, но я хочу сбежать как можно дальше и быстрее.

Благодарности Бахтияру за то, что дал такую возможность во мне нет. Потому что он — причина моих бед.

Теймуров идет за мной, не пытаясь ни догнать, ни заговорить.

Уже можно не притворяться, поэтому я бросаю на него злой взгляд через плечо. От него моя злость отскакивает, как пыль от блестящих ботинок.

Вновь развернувшись, спешу в беседку.

Снаружи её деревянные арки увиты розами, витражное окно собирает солнечный свет, превращая его в разноцветный геометрический узор у моих ног.

Виноград стелется по перекладинам, создавая тень и источая еле-слышный запах зелени. А розами здесь пахнет сильно. Я бы сказала, дурманит.

Так и не отпустив подол юбки, шагаю под покров и защиту резного купола, чтобы на секунду испытать облегчение, потому что здесь прохладно и безлюдно. От ненужных мне сейчас чужих глаз надежно прячут виноград и розы.

На коврах, которыми застелены лавки, — терракотовые узоры, подушки чуть просели, потому что мужчины ленятся их взбивать, уходя, а женщины не всегда успевают поправить.

Я, как завороженная, слежу за приближением человека, который еще вчера был никем, а сегодня…

Бахтияр тоже входит в беседку, но не садится на одну из лавок. Только и я присесть ему не предлагаю.

Он выше меня на голову. Смотреть на него приходится, вздернув подбородок. Он, возможно, ждал, что я потуплю взгляд, но нет. Внутри хорошо воспитанной Нармин зреет ужасный бунт.

Мы молча смотрим друг на друга под неуместно задорные трели птиц. Так и в школе было. И на улицах нашего с ним города, если мы случайно где-то пересекались.

Мы могли смотреть друг на друга, но говорить… Нет. Я думала, он брезгует. А самой… Вроде бы и не хотелось. О чем?

Первым оживает Бахтияр, пока я про себя его чуть ли не распинаю. Он медленно склоняет голову, а по моим рукам мурашками пробегает бархатистое:

— Салам, Нармин.

Воспитание и привычки вежливости во мне слишком глубоко укорены. Вместо того, чтобы сходу взорваться, я бубню ответное:

— Салам, — и киваю в ответ, зачем-то ещё и слегка приседая.

Бахтияр отмечает мой порыв легкой улыбкой. Я чувствую себя рядом с ним подобием забавной зверушки, но я — человек. Хоть и женщина, но человек же!

А ты как давно знаешь мое имя? Как давно в голове зрел твой чудовищный план?

Не в силах сдержаться, сильно сжимаю пальцы в кулаки и взмахиваю головой точь-в-точь, как ретивая кобыла, если на нее хотят набросить уздечку.