— Зачем?

— Что зачем? — со мной он вежлив и терпелив. Только я ему не верю. Все ты знаешь…

— Зачем это… Так?

Бахтияр Теймуров не торопится оправдываться передо мной или даже объясняться. Он тоже пользуется прикрытием роз, чтобы изучать. Рассматривать. Мое лицо обжигает его слишком откровенное для нашей местности внимание. Ноздри дразнит запах, который я каким-то чудом умудрилась запомнить. Или это не чудо было, а предчувствие проклятия?

Его взгляд скользит вверх по моей переносице и тормозит на глазах. Его — черные-черные. Ресницы — густые и длинные. На выразительных скулах видны крапинки сбритой щетины, как у моих братьев, а может быть даже более плотной. От мысли, что передо мной — мой возможный муж, становится дурно. Я не готова.

— А как ты хотела?

Он спрашивает, а не отвечает. Смотрит без издевки, но я не могу отделаться от ощущения, что в нем по отношению ко мне — одно лишь превосходство.

— Зачем ты соврал? Кофе был не сладкий. Вернись и скажи всем, что кофе не был сладким.

Требую твердо, но вызываю не страх или готовность подчиниться, а улыбку. Почти незаметную, но такую обидную!

— Разве соврал? Кофе правда получился вкусный. Соли я не чувствовал.

Внутренняя дрожь разрастается и переходит на пальцы, которые приходится до онемения сжимать в кулаках.

— Я тебе отказала, а ты всем сказал, что согласна! — Возмущение смешивается с бессилием. Слова бьются о широкую грудь и отскакивают бессмысленными горошинами.

— Ты поспешила. — Своей уверенностью он заставляет меня все сильнее теряться. Я поднимаю взгляд к глазам и вспоминаю все самые ужасные слова, которые хочу к нему применить.

Девятнадцать лет в меру праведной жизни, мне кажется, оборвутся вот сегодня. Аллах же все видит. Я должна подчиниться, но я не хочу.

— Прежде, чем отказывать, мы могли бы познакомиться, Нармин.

Его предложение не делает лучше. Мотаю головой:

— Я не хочу ни знакомиться, ни замуж. Я тебе не кобыла.

Бахтияр кривится. Ему не нравится сравнение, а мне оно кажется поразительно точным.

Бросаю немного испуганный взгляд на дорожку. Уверена, долго говорить наедине нам не дадут. Вернувшись взглядом к лицу слишком спокойного Бахтияра, выпаливаю отчаянно и очень искренне:

— Я не стану твоей по доброй воле! Если в тебе нет чести — можешь силой взять! Услышал?

Он услышал, конечно же. И слова его задели. Я понимаю это по тому, что взгляд меняется — из него уходит озорство с теплом.

Задеть его гордость не так уж сложно. Вопрос только, зачем?

Выпалив, готовлю себя ко всему вплоть до удара. Мы вроде бы знакомы с ним с детства, но я совсем не знаю Бахтияра, как человека.

За все годы мы перекинулись с ним парой ничего не значащих фраз. И я не понимаю, зачем он согласился с волей отцов, решивших нас поженить.

— Я обещаю быть хорошим мужем, Нармин. — Его уверенные слова с нажимом не успокаивают, а заставляют сильнее взрываться.

За стенкой — наши отцы, между которыми все договорено. Я, как хорошая мусульманка и прилежная дочь, должна подчиниться, но вместо этого утопаю в отчаянье.

Толкаю Бахтияра в грудь, но так же, как в концертном зале училища, он остается на месте, а меня уносит на шаг назад.

— Ты слабак, если подчиняешь воле старших! Тебе ткнули в меня пальцем и приказали — люби! Ты и сам, как жеребец! Без воли. Без чести. Без выбора! — Мои слова продолжают отскакивать от горделивого Теймурова, но, мне кажется, колкости все же царапают броню. А я получаю удовольствие хотя бы от мысли, что раскрываюсь для него с отвратительной стороны.

Дыхание сбивается. Я продолжаю ждать реакции, но Бахтияр молчит. А я молчать не могу:

— Или хочешь сказать, что это ты решил? Это ты меня хочешь? Это ты меня любишь?! А лично подойти побоялся?!

Лицо Теймурова всё больше походит на холодный каменный портрет. Резкие черты становятся еще более острыми.

Сопротивляясь сковывающему волю страху неизбежности, запрокидываю голову и громко смеясь.

Он не пресекает. Смотрит без слов, как я над ним хохочу. Но когда смех грозит перерасти в истерику — я резко его обрываю.

Дышу часто. Прилагаю все усилия, чтобы из глаз не брызнуло. Слабой быть перед ним я себе запрещаю. А сильной… Не получается.

Бахтияр делает шаг. Его рука поднимается. Пальцы тянутся к моему плечу. Прикосновение кажется неизбежным и откликается дрожью, но он тормозит.

Мы вдвоем смотрим, как подушечки задевают полупрозрачную ткань рукава-фонарика моей блузки под звуки моего громкого рваного дыхания.

Ему нельзя меня касаться. Он знает.

Я перевожу взгляд на лицо. Ответный взгляд черных глаз светится моим поражением. Мне кажется, он душу сжимает в кулаке. Совсем не так дерзко тараторю:

— Не смей меня трогать. Тебе никто не разрешал. Слышишь? Лошадей своих трогай, — слишком ярко чувствуя, как его взгляд сковывает волю. Он-то слышит, но ему, кажется, плевать. Или нет.

Длинные пальцы скользят вниз по воздуху и еле-ощутимо чиркают по моим костяшкам. Случайно или намеренно — невозможно определить. Я дергаю руку за спину и отчаянно тру.

А немногословные губы, больше не улыбаясь, озвучивают приговор своей задетой гордости:

— Хочешь силой, Нармин, — возьму силой. Как скажешь.

Развернувшись, Бахтияр уходит, а я запрокидываю голову и слежу, как ароматные розы расплываются перед глазами из-за нахлынувших слез.

Глава 4

Глава 4

Нармин

Моя отдушина — музыка. Мне кажется, я с самого детства просила у мамы отдать меня в музыкальную школу, но этот навык казался моим родителям лишним. Мы с Севой хорошо готовим. Привыкли к чистоте и порядку. Умеем шить и вышивать. Мы обе закончили школу с отличием. Обе же поступили в университет.

Но Сева ушла в академотпуск немного загодя до того, как родила Кямальку. И возвращаться, думаю, уже не собирается.

А я… Боюсь, мне уготовлена та же судьба. От воспоминаний о случившейся два дня назад катастрофе по моему телу проходится дрожь. Зажимающие струны пальцы сбиваются. Скрипка выдает режущий по живому отвратительный звук.

Я не рискую посмотреть на Наталью Дмитриевну, но и она замечания не делает. Вздыхает и просит:

— Соберись, гызым.

Я смогла уговорить маму с папой пойти мне на уступки и оплатить педагога по скрипке только когда мне исполнилось пятнадцать лет. Это поздно даже для мечт о каком-то профессиональном будущем, но этого достаточно, чтобы у меня получилось прикоснуться к мечте.

Наталья Дмитриевна приехала к нам в город с мужем и сыном семь лет назад. У себя на родине она была очень востребованной, именитой даже, скрипачкой, а здесь, в нашем небольшом захолустье, спроса на концерты Шопена, к сожалению, нет. Хотя именно попав на один такой, устроенный в нашем училище, я и влюбилась в ее талант.

Одному Аллаху известно, какой храбрости и упорства мне стоило вымолить право заниматься у анаш и папам (прим. автора: у мамочки и папочки). И потом не меньше храбрости понадобилось, чтобы прийти в кабинет к Наталье Дмитриевне.

Мне казалось, она развернет меня. Назовет неумехой-переростком. Скажет, что поздно. Но она поступила совсем не так. Только подтвердив, что мое сердце выбрало ее не зря.

Мы занимаемся уже четыре года. Каждый месяц, прося на скрипку денег у папы, я чувствую себя неловко, но делаю это, превозмогая себя. Молчу в ответ на тихое бурчание, что он ждет не дождется, когда из моей головы выветрится эта блажь.

Я прошла путь от скованной ученицы с деревянными пальцами до пусть неофициальной, но старательной студентки, которую не стыдно поставить в один ряд с учениками на отчетном концерте.

Я сменила уже две скрипки. Первая была очень дешевой и никуда не годящейся. На вторую я долго копила. Это сложно с учетом того, что работать мама с папой мне не позволили бы, но если я чего-то хочу, помешать мне может только Аллах. Или помочь.

Мне удается ненадолго взять себя в руки и отыграть часть произведения без косяков, но когда перелистываю очередную нотную страницу, воспоминания снова отбрасывает туда, где в беседке мы с Бахтияром Теймуровым вели себя ужасно.

Дрожь возвращается. Пальцы снова теряют точность и звук скрипки становится дрожащим. Размазанным.

Мне стыдно за свои слова. За унизительный смех ему в лицо. Но это не отменяет того, что он поступил со мной жестоко!

Конечно, брак — это всегда семейное дело у нас, а не личное пары, как рассказывал мне Максим. Но это не значит, что девушку можно вообще не спросить. И, что получив отрицательный ответ, его можно игнорировать.

Но я оказалась в ситуации, где меня игнорируют все. Папа с мамой. Жених.

Правда он мне ещё не жених, но будущее кажется беспросветным и предрешенным.

— Ладно, Нармин. На сегодня, наверное, всё.

Наталья Дмитриевна не выдерживает и прекращает истязание своих ушей довольно ласково. Подходит ко мне и поглаживает по плечам.

Я сдаюсь. Опускаю скрипку и киваю.

Да. Пожалуй, лучше было вообще не приходить.

Оглянувшись, тихо прошу у своего педагога:

— Извините, — она в ответ мягко улыбается.

— Тебе не за что извиняться, гызым. — И я по глазам читаю, что ей меня… Жалко.

Она выглядит совсем не нашей. У нее светлые волосы. Голубые глаза. Я видела, как она ведет себя с мужчинами. Не теряя достоинства, но как-то… Храбро, что ли. За эти годы Наталья Дмитриевна стала для меня настоящим кумиром.