Глава 42. Кнут и пряник

Я слабо брыкаюсь, но Демид предпочитает этого не замечать.

Его уже почти полностью воспрянувшая дубина тычет мне в живот, и у меня коленочки слабеют.

Я больше не смогу.

Мне как бы хватит.

Для повторного родео лошадь должна отдохнуть, почиститься, а то и овса зажевать.

И, может быть, тогда, к следующему домашнему свиданию…

Но Артемьев свинья, и он сам себя уже пригласил.

Пусти козла в огород, называется.

Я на секунду задумываюсь козел все-таки Демид или свинья, и пользуясь моей дезориентацией он сцапывает меня в охапку и прямой наводкой топает к кровати.

Она, как назло, разобрана и готова к разврату.

Ведь после возвращения с дня рождения Стаха, я приняла ванну, натерлась всякими кремчиками, сделала масочку…

И теперь Артемьев укладывает меня ухоженной мордочкой в подушку и оголяет выбритую совсем не для это киску, а я могу только беспомощно мычать в наволочку:

— Я не буду, я не готова…

Увы, не считаясь с моим протестами и повинуясь злому похотливому року, мои штанишки снова сползают с попки, на которой уже подсыхают разводы спермы.

Только в этот раз они совершают окончательное и бесповоротное предательство, покидая меня совсем.

— Ну ты же просила изнасилование, — невозмутимо отвечает Демид. — Все для тебя, дорогая.

Я вцепляюсь в рубашку пижамы, но она Артемьева как будто не волнует вовсе.

Подлец, манипулятор и скотина сосредотачивается на самом чувствительном в данный момент.

На моих ногах.

Ласково гладит перенапряженные икры, растирает бедра, все чаще переключаясь на внутреннюю сторону бедра, где, совершая круговые движения, разгоняющие кровь, он все чаще как бы невзначай слегка задевает мои припухшую устричку, которая испуганно захлопнулась после последнего вторжения.

Черт побери, этот дьявол знает, что делает.

Я так размякаю, что не сразу понимаю, что Демид уже вовсю наминает мою попку. И этой продажной заднице все нравится. И то, как сжимаются сильные пальцы на ягодицах, и как ладонь массирует поясницу, расслабляя и ввергая в нирвану.

И вот уже руки Артемьева скользят вдоль позвоночника под рубашонкой, которую я по-прежнему держу, но этого тоже никто не замечает.

Чудовище.

Я желе, мягонькое и податливое, не способное сейчас оказать никакого сопротивления. Все мое внимание сосредоточено на пальцах, массирующих шею, и поэтому я упускаю момент, когда Демид из положения сзади переходит в положение сверху.

Запоздало дергаюсь, когда понимаю, что Артемьев расположился между моих ног, и его член трется о мою киску. Гад же продолжает свое гадское дело, и я снова уплываю, потому что умелые руки добираются затылка. Толпы мурашек осваивают целину и вдруг заполошно разбегаются по всему телу.

Это Демид, наклонившись, чтобы поцеловать меня в висок, втискивает свой орган, который прямо сейчас кажется мне невозможно толстым. Открывая себе доступ, он одной рукой подтягивает мою правую ногу повыше, и я вынуждена согнуть ее в колене.

— Ах, — только и могу выдохнуть я, потому что ствол пронзает меня раскаленным шампуром.

Это кошмар, что такое.

Преодолев первичное сопротивление, внутри меня он устраивается вполне вольготно.

Я шиплю и ругаюсь в подушку, а Демид, лаская языком мне шею, медленно раскачивается в моей глубине. И вместе с этим неторопливым движением в промежности начинает ворочаться муравейник.

Прислушавшись к себе, я прихожу в ужас.

Я там мокренькая. Да еще как!

Мошонка мягко ударяющаяся о горящие складочки влажная от моих соков. Все очень остро. На грани. Между болью и сладостью, только первая пристыженно затихает, упиваясь второй.

Очень горячо.

Пожар.

Моя киска в огне.

Мне нечем дышать.

— Мерзавец, — выдыхаю я, не имея возможности толкнуть навстречу.

— Ну и что, — жадные губы оставляют отметину на шее, и меня пронзает дрожь, — тебе же все нравится.

Я царапаю простынь, кусаю подушку, а Артемьев продолжает нежно целовать мои плечи и задвигать свой неумолимый орган.

Член Демида ощущается жестоким, но нежным захватчиком, осваивающим каждую клеточку моей сочащейся мякоти, купающимся в моей патоке.

— Вот так, моя хорошая, — еще один поцелуй в висок. — Ты умница.

Меня хвалят за то, что я перехожу на мяукающие стоны.

Я умница. Да. Не смогла сказать нет, и была уверена, что Артемьев не влезет, но меня подставила собственная же дырочка, которая теперь разработана четко под Демидовский агрегат.

Тело уже дрожит от непереносимого напряжения.

Артемьев просовывает под меня руки и стиснув ноющую грудь, перестает миндальничать. Длинные, жесткие удары. Мамочки, я так хочу кончить.

— Демид, — всхлипываю я, — к черту такие свидания…

Довольный смешок становится мне ответом.

И все-таки Артемьев проявляет снисхождение. Повернувшись со мной на бок, он добирается пальцами до моей щелки. Правда, сначала дразнит, только теребя складочки, но когда я взрываюсь гневным: