Но как?

Рэм прорисовал абсолютно все. Каждую родинку, шрамик под лопаткой в виде полумесяца, оставшийся после неудачно терапии банками, каждый позвонок.

Мне не по себе.

Дальше набросок Каримова, Ритки и… снова я.

На качелях возле дома. Нахохлившись, смотрю в осеннее пасмурное небо. Лицо задумчивое. Черт! Такое ощущение, что он все время на меня смотрит.

Январь. Много-много рисунков. И все про канун нового года, когда мы целовались. На этих листах я такая счастливая, что становится больно. Рэм тогда пропал с горизонта, уехал с Демоном на ту турбазу. И рисовал меня.

Последний набросок пятнадцатого февраля, на следующий день после того, как Рэм меня предал.

Просто силуэт в дверях.

Могу поклясться, что мой.

Именно так сидит на мне моя зимняя куртка. И взъерошенные волосы похожи на мои. Здесь мало деталей, но от картинки веет такой безысходностью.

Фонарь надо мной вдруг с шипением тухнет.

Символично.

Но я все еще стою и смотрю на потемневший лист невидящим взглядом.

– Сонь? – надломленно зовет меня Рэм, и я понимаю, что он прямо за моей спиной и смотрел альбом вместе со мной.

Какой же он дурак!

Что вообще происходит в его голове?

Это же… чистой воды купчая на душу!

Как он мог? Как Рэм мог так с нами поступить? Зачем? К чему было столько ненужной боли? Чего он этим добился?

– Соня, поговори со мной, – шепотом просит он. – Скажи хоть что-нибудь.

– У меня нет слов, – признаюсь я.