Он повернулся, схватил ее за руки и больно стиснул.

– Я скажу тебе, что изменилось. Или что, как я думал, изменилось. Мы полюбили. Так я думал. По-настоящему полюбили. А это значит не просто сейчас, сегодня, это затрагивает жизнь каждого из нас. Так я думал. Я хочу жениться на тебе. Хочу от тебя детей. Хочу жить с тобой, чтобы ты была моею. Мне невыносимо даже представить себе, что кто-то другой касается тебя. Ты не дитя, Зоуи. Ты взрослая женщина – ты в силах делать собственный выбор, и тебе незачем идти по жизни, делая то, чего от тебя ожидают другие. Или неужели ничто из этого для тебя не правдиво? Мне в самом деле нужно это знать.

Она настолько была сбита с толку его злостью и этими обидами, так внезапно и жестоко преподнесенными, до того выбита из колеи нападками, обращенными в будущее, о котором, как сама сознавала, тщательно избегала задумываться, что какое-то время просто смотрела на него, не в силах заговорить.

– Да, я люблю тебя, – выговорила наконец. – Тебе это должно быть отлично известно. И правда то, что я не думала о будущем – вовсе. То не правда, что… – Голос ее задрожал и она попыталась сызнова: – Нет и не было у меня никаких «тайных вариантов», как ты их называешь. Я и вправду тебя люблю. Во всем остальном уверенности у меня нет. Кажется мне, что я жила с тобою на каком-то острове – ни о чем другом я не думала. – Она помолчала, а потом, но едва слышно, произнесла: – Теперь – буду.

Он высвободил ее руки, и она закрыла ладонями лицо, словно бы плакала рядом с чужим человеком. Рыдания рвались из нее, словно бы в ней вдруг прорвало плотину горя, неопределенности всех этих лет и самой что ни на есть простой душевной боли, словно бы один мир пришел к концу, а не было никакого другого, чтобы занять его место. Он обнял ее и держал так, пока она плакала. Под конец он был нежен и ласков (и полон раскаяния), отвел ладони от ее лица, смахивал слезинки кончиками пальцев, целовал ее, просил простить его. Они помирились: прощение давалось легко, однако чистое, без примесей, счастье, какое она успела познать, стало летучим, неопределенным, его настоящее протекало в прошлое, успев заразиться будущим. Ссора раскрыла ей глаза: и на то, как сильно она его любит, и на то, как мало она его знает.

На Рождество она чувствовала себя особенно оторванно, не в силах оставить семейство и зная, что он будет один. «У тебя что, в армии нет друзей, с кем ты мог бы отпраздновать?» – спросила она, и он ответил, друзья есть, но ему не хотелось бы праздновать с ними. «В любом случае, для меня Рождество не так-то много значит». Зато он купил подарок для Джульетты, бирюзовое сердечко на цепочке. Они были вместе на Новый год, и он завалил ее подарками: чулки, черная сумочка на выход, одеколон под названием «Бежевый» от Хэтти Карнеги[52], присланный из Нью-Йорка, букет красных роз, мужской шелковый домашний халат, который, как ей казалось, мог стоить целое состояние, и два романа Скотта Фитцджеральда. Она недели потратила, чтобы сшить ему сорочку: шитье заняло так много времени частью потому, что оказалось, что скроить сорочку поразительно трудно, а частью из-за того, что приходилось работать в большей или меньшей степени тайком от семейства. «Ты сшила ее? – потрясенно спросил он. – Ты в самом деле сама сшила это?» Он был глубоко тронут и сразу надел сорочку.