Николаус чувствовал себя позабытым и обманутым.

Снаружи шла война, а в темнице установился мир, если можно так сказать: против четверых литвины не хотели идти. Да и тот, со смердящим ухом, похоже, готовился вообще перейти в мир еще лучший. Днем и ночью он бредил, то читал молитвы, то пел на своем языке. Иногда ему мерещилось, что уже начался пожар, солома горит, и он перекатывался с воем по земляному полу, а второй его ловил, останавливал.

Неожиданно кто-то передал узелок Николаусу. Стражник почему-то не оставил его себе, а отдал узнику. В узелке был хлеб и глиняная фляга с водкой, да еще две луковицы. Кто это переслал, так и осталось тайной. Николаус пригласил разделить трапезу того шляхтича с рыжей редкой бородкой, длинным хрупким носом, именем Каспер Шервинский.

И во время сей тюремной трапезы Николаус поймал взгляд крестьянина… Он отпил еще водки и протянул глиняный плоский сосуд ему. Тот встал и взял сосуд да еще кусок хлеба, поблагодарил.

— Дапівайце, — сказал Николаус.

Второй крестьянин подсел к белоголовому. И только белоголовый наладился выпить, как застонал снова умирающий литвин. Мужик на него оглянулся в задумчивости.

— Ну, давай, не цягні, Захарка[260], — пробормотал в нетерпении крестьянин с кудлатой бородой.

— Пачакай, Хлуд… Яшчэ паспеем… — пробормотал тот. — На-ко, аддай тому… напрыканцы уціхамірыўшы боль[261].

— Каму? Яму? — спросил Хлуд, тараща карие глаза из-под густых бровей. — Чэрці яго пачастую ўжо хутка! Ён іх увесь час і бачыў тут. А то і анёл да яго з’яўляўся. То анёл смерці[262].

Захарка перекрестился.

— Так я і кажу… Бо ён хрысціянін[263].

— Ды ўсё літвіны язычнікі![264] — вскричал в досаде Хлуд.

— Не-а, — отвечал крестьянин, — як мага? Хрысціяне[265].

— Праўду той пра цябе сказаў: дурак. — Хлуд сплюнул даже от огорчения.

Тогда Захарка сам поднялся и пошел к литвину.

Лысый литвин с перебитым носом взглянул на него и молча взял протянутый сосуд, склонился над товарищем, заговорил негромко, наконец помог ему приподнять голову и влил в рот водки, еще.

— Ir dabar, duok jam duonos[266], — сказал Николаус и поправился: — Кажу, хлеба яму дай.

Умирающий и кусочек хлеба проглотил. И заплакал.

Ночью он скончался.

Дозвались стражника не сразу. Наконец засов лязгнул, в дверном проеме замаячила плечистая фигура пахолика. Крестьянам велели вынести труп, взялся им помогать и лысый литвин. Через некоторое время стражник снова отворил дверь и приказал выходить и шляхтичам — копать могилу, у крестьян уже все силенки вышли. Каспер отказался.