– Что я могу сказать? Ничего более жуткого и отвратительного я в жизни не видела.
– Скажи что-нибудь чуть более приятное, чем это, и будет достаточно.
– Если это искусство – значит, что-то не так с искусством.
Во мне поднялась волна злости.
– Знаешь что? Вот так прямо ей и скажи. Что, по-твоему, фильм ужасный.
– Он ужасный не только по-моему.
– Мама, ничего страшного. Скажи. Она не удивится.
– А
– Несомненно. По-моему, фильм великолепный.
Анабел стояла с Нолой между экраном и зрительскими местами, на нас она не смотрела, и мне ясно было по ее виду, что между нами назревает тяжелая сцена. Тех немногих студентов и преподавателей, что смотрели фильм, уже след простыл – это походило на бегство. Мать говорила со мной, понизив голос.
– Том, я тебя просто не узнаю, ты очень сильно изменился за эти полгода. То, что с тобой происходит, меня очень сильно огорчает. Меня огорчает особа, которая делает подобные фильмы. Меня огорчает, что из-за нее ты внезапно ушел с прекрасной должности, которую так старался получить, и не хочешь учиться в магистратуре.
А меня, со своей стороны, огорчало стероидное безобразие материнской внешности. Моей жизнью была прелестная Анабел, и я мог только ненавидеть женщину с раздувшимся лицом и глазами-щелками, которая ставила эту жизнь под вопрос. Моя любовь и моя ненависть были неразделимы; ненависть, казалось, логически следовала из любви, и наоборот. Тем не менее я помнил о сыновнем долге и проводил бы мать обратно в кампус, если бы Анабел решительно не двинулась к нам по проходу.
– Это было замечательно, – сказал я ей. – Потрясающе смотрится на большом экране.
Она во все глаза смотрела на мою мать.
– А
– Не знаю, что вам ответить, – замялась мать.
Анабел, чья застенчивость была теперь вытеснена моральным негодованием, засмеялась ей в лицо и повернулась ко мне.
– Ты идешь с нами?