– Как мы поймем, что император скоро будет?

Джеффри широко улыбается.

– Реджинальд пришлет мне весть, – говорит он. – Он знает, что должен дать нам время, чтобы все вооружили своих крестьян. Он все понимает.

– Мы ждем? – осведомляюсь я.

– Пока ждем.

Монтегю бросает на Джеффри предостерегающий взгляд.

– И говорим о деле только между собой. Никого, кроме членов семьи, только те, про кого точно известно, что они уже принесли присягу королеве или принцессе.

Ричмондский дворец, к западу от Лондона, зима 1532–лето 1533 года

Подобно медленному погребальному колоколу, который вновь и вновь звонит, когда заключенного выводят из тьмы Тауэра, чтобы он поднялся на холм к палачу, ждущему возле ступеней эшафота, дурные вести удар за ударом медленно текут от двора из Лондона.

В декабре король и Анна осмотрели Тауэр, где шли работы, и, говорят, велели поторопиться. Город лихорадит, все думают, что королеву увезут из Мора и заключат в Тауэре.

Она говорит, что готова к суду за измену, и наставляет принцессу Марию никогда не отрекаться от своего имени и происхождения. Она знает, что это означает: обеих их могут арестовать и заключить в Тауэр. Так она повелела. Сожги это письмо.

Джеффри приезжает сказать мне, что Анна занимает при дворе особое положение: носит драгоценности королевы, впереди всех идет к обеду. Она вернулась из Кале с высоко поднятой головой, словно удерживает тяжелую корону, не видимую никому, кроме нее. Подлинные знатные дамы королевства забыты, вдовствующая королева Франции Мария вовсе избегает двора брата, сказываясь больной. Другие дамы: Агнес, вдовствующая герцогиня Норфолкская, Гертруда, маркиза Эксетерская, даже я, особенно я, – просто не бывают при дворе, и нас не приглашают. Анну охраняет ее тесный кружок: дочь Норфолка Мария Говард, ее собственная сестра Мария, ее невестка Джейн. Она проводит все свое время с молодыми людьми из числа придворных Генриха и своим братом Джорджем, это буйное общество, верховодит в котором одноглазый сэр Фрэнсис Брайан, которого зовут Адским викарием. Король позволил этому лихорадочно остроумному, светскому двору вращаться вокруг плотских страстей и честолюбия. Бесстрашные и самоуверенные молодые мужчины, женщины сомнительной добродетели – все они упиваются своим дерзновением в новом мире новой учености. Этот двор вечно гонится за новой модой, за новой ересью, ждет решения Папы, ждет, когда король решит, что ему делать. Двор, который все поставил на способность короля заставить Папу пойти на соглашение и, хотя знает, что это величайший в мире грех, что в этом гибель королевства, верит, что это станет рывком к свободе и новому мышлению.