Раз, неожиданно почувствовав себя плохо, Дитрих попросил кузнеца пригласить священника. Отец Мирон, наслышанный о странном постояльце Дувайкиных, откликнулся на его просьбу и пришёл. Дитрих шёпотом попросил святого отца поспособствовать тому, что бы они остались одни.

— Вы можете выполнить мою просьбу? — спросил он священника, когда все вышли.

И Дитрих отдал отцу Мирону на сохранение тайную карту и объяснил, что она укрывает святыню, которая ни в коем случае не должна попасть в плохие руки. Но за этой картой могут когда — нибудь прийти от имени Дитриха. Тогда её нужно будет вернуть.

Отец Мирон, недолюбливавший Советскую власть, для себя понял, что карту надо спасать именно от неё и обещал спрятать её в серебряном окладе иконы Пресвятой Богородицы. Святая икона, мол, и серебро охранят карту от нечистых рук.

Одним морозным утром, уходящей озлившейся зимы, огрызавшейся стужей и снежными вихрями, озабоченная Наталья, показывая на свой живот, попыталась объяснить своему возлюбленному немцу, что она беременна.

Взволнованный Дитрих молча смотрел на неё, пытаясь восстановить дыхание и плохо понимая, что ему сейчас надо делать: радоваться ему или огорчаться?

А вошедший в избу кузнец объявил Дитриху, что тому пора ехать, что он столковался с лавочником и тот, конечно за плату, согласился довести немца до железнодорожной станции. Он со своими сыновьями собирался ехать в последний раз перед распутицей в город за товаром.

От неожиданности Дитрих первый раз попросил закурить, надеясь таким способом вернуть закачавшуюся землю себе под ноги.

— Там трое мужиков — всё какая охрана тебе будет, — втолковывал кузнец, как — то вдруг сникшему, немцу. — Не боись, с ними ты должон целым доехать! Не то, что в тот раз, когда на вас банда напала, — вспоминал он сбившиеся объяснения Дитриха, когда тот немного пришёл себя. — Удумали же по Россее с добром одним путешествовать. Это тебе не Европа! Тут чуть подале от Москвы, то дебри.

Благодари своего коня за то, что он тебя чуть живого к моей кузне вынес. Ежели бы не он, то замёрз бы ты, или кровью изошёл!

Ну, всё, собирайся, Егор уж твоего коня пошёл запрягать. Отвезёт тебя к лавочнику.

— Не надо коня, — коверкал русские слова Дитрих. — Конь это тебе в подарок. Нам лошадь запряги.

— Поеду я, — повернулся он к Наталье, у которой на глаза предательски навернулись слёзы, — хорошая ты, добрая, ухаживала за мной. Мне показалось, что я тога умер, а ты вот выходила меня!

Расчувствовавшись, Дитрих хотел было снять с шеи фамильный кулон с сапфиром, который мать перед отъездом надела ему на шею, а серьги из этого гарнитура отдала его жене Марте. Но тут вошёл Егор и как всегда ошпарил ненавистного немчуру, которого он терпел лишь из послушания своим родителям и из — за почтения к вождям мирового пролетариата — Карлу Марксу и Фридриху Энгельсу, колючим, ненавистным взглядом.