Прошло весёлое Рождество; жутким волчьим воем отметилась Филипповка; оттрещали крещенские морозы. Худо-бедно, но встретили и Масленицу.

Всё это время Прохор стойко держался и всячески отгонял от себя думы о Янинке. Но противиться этому с каждым днём становилось всё трудней и трудней.

Марылька была на сносях и вот-вот должна разрешиться. Но радость скорого материнства омрачалась тревогой за Прохора. Она всё чаще замечала в муже подозрительную задумчивость. В такие моменты, незаметно наблюдая за Прохором, в её глазах появлялся странный холодный блеск. В сердце будущей матери всё это время не угасала отравляющая ревность.

Однажды, сидя перед растопленной печкой и в задумчивости воззрившись на пылающий огонь, Прохор вдруг почувствовал на себе пристальный взгляд. Пробудившись от тайных думок, он резко повернул голову, и его взгляд столкнулся с Марылькиным. Такого странного выражения на лице женки он ещё не видел: взор обычно тихой и застенчивой Марыльки теперь глядел гневно и ревниво! А может быть, Прохору так показалось?! Но нет, не показалось! И неверного в мыслях мужа обдало жаром: «Всё, догадалась! Вот черт, даже мысли о другой не могу скрыть! А что уж говорить об остальном…»

— Думаю вот… как сев провести. Время уж скоро подоспеет… Какие земли под что пустить… — в смятении начал оправдываться Прохор.

В ответ — тяжёлое молчание.

«Точно догадалась! Но откуда?! Может, во сне имя Янинки назвал?» — подумал Прохор и, не найдя ответа, вышел прочь из хаты. Втайне он надеялся, что с рождением дитяти всё переменится к лучшему.

И вот земля сбросила с себя последние клочья отслужившей снежной шубы. Хотя мощные и буйные потоки талой воды и теряли уже свой напор, превращаясь в бойко урчащие ручьи, но для всего Полесья это была самая тревожная пора. Взыгравшая Припять накрыла крыльями разливов обширные пространства. В такие времена на многих хуторах, в деревнях и селах незаменимым средством передвижения были челны. Многие, кому не повезло, и в чьи хаты незваным гостем вполз паводок, спасались на взгорках и возвышенностях: ставили курени, сгоняли скотину и уж в который раз ждали милости от матушки-природы.

Черемшицы, обосновавшиеся на возвышенном берегу речушки, вода почти не затронула. Только лишь несколько крайних хлевов подмочило паводком. Поглядывая на водные разливы, Прохора одолевала тревога. Сильная тревога! И не за подтопленные хлевы, не за смытые озимые! Его тревожила судьба обитателей лесной избушки. То, что там полно воды, он знал наверняка, но ничем помочь не мог. Но даже если бы и была у него возможность помочь, то понятно, что старуха этой помощи век не дождалась бы. «По мне так нехай бы и утонула!» — размышлял Прохор.