7 марта 1945 г. Москва

Глубокоуважаемый Владимир Дмитриевич,

Посылаю Вам, как обещал, Ваши рецензии, найденные мною в архиве. В них особый интерес представляет Ваш отзыв[738] о письмах Вырлиной, крепостной девушки, описанной в «Былом и думах».

Когда Вы были в Литературном музее на вечере памяти А. Н. Толстого[739], я выразил свою радость, что Вы не забываете нас[740]. Эти слова были Вам неприятны, и Вы ответили мне, что всегда приходите в ГЛМ как к себе. Вот это и радует меня, потому что я всегда мыслю наш музей как Ваше детище, так же мыслят все, кто знает его историю.

Всегда, когда начинаешь сомневаться в дальнейшем успешном развитии нашего музея, хочется зайти к Вам, чтобы посоветоваться с Вами. Но меня всегда останавливает боязнь побеспокоить Вас.

Я очень огорчен, что мои слова были Вам неприятны, что Вы могли их как-то истолковать совершенно вразрез с моими мыслями. Там более мне это неприятно, что Вы всегда так отзывчиво относились ко мне.

С сердечным приветом,

искренне уважающий Вас

Н. Анциферов.

4 октября 1945 г. Москва

Глубокоуважаемый Владимир Дмитриевич,

До меня дошли слухи, что Вы вновь возглавите наше издательство. Этот слух очень обрадовал всех Ваших старых сослуживцев.

Письмо Ваше получил. Я, конечно, не стал бы печатать своей статьи в другом издательстве, если бы у меня была какая-нибудь тогда надежда на возможность напечатать ее в издательстве ГЛМ. Идея сборника, посвященного Герцену, явилась у Бориса Павловича Козьмина[741] уже после того, как я сдал статью в Вестник Академии. Помните ли Вы, что это письмо к Герцену организаторов Конгресса Вы разрешили мне напечатать в «Литературном наследстве» и она не была напечатана в 1940‐м г. из‐за того, что в моей статье была цитата, направленная против немцев[742]. Мне сказали тогда в «Литературном наследстве», что с печатанием нужно подождать. Вот я и ждал 5 лет. Мне кажется, что мысли Герцена о том, что все лиги мира — пустое место, если они сами не обладают вооруженной силой, — теперь кстати напомнить. Это поняли через ¾ века.

Мои слова о том, что Герцен один только «говорил по-русски», относятся к тексту, где сказано, что Бакунин не говорил как русский и что Европа понимает нас по-польски[743]. Я не знаю ни одного русского, кто в то время проповедовал на Западе о ценностях русской культуры, кто боролся против расистских идей, направленных против русских, кто вообще перед Западом стоял на страже достоинств русского народа. Все названные Вами революционеры были хорошие патриоты, боролись за свободу и благо русского народа. Но никто из них не сделал и не сказал то, что сделал и сказал Герцен.