Небольшой парк аттракционов выглядел призраком из другой эпохи. Под облупившейся краской проступала ржавчина, линялые бумажные гирлянды печально обвисли. «Луна-парк» – сообщала надпись на металлическом щите. Карликовое колесо обозрения, и маленькая карусель, тир с голубыми плюшевыми медведями и будка с колбасками-гриль, где разорялся какой-то скверный шлягер.

Очевидно, праздник давно закончился. Под ногами чавкала грязь. Вместо детей на площадке копошились несколько рабочих в дутых жилетах. Лязгало железо, мужчины грузили демонтированные части в машину. Винченцо спросил продавца в колбасной будке, не осталось ли чего поесть. Тот ответил, что собирался закрываться, но кое-что припас для рабочих. Колбаски.

Мы заказали две порции и кофе. На площадке владелец аттракциона любовно полировал розового пони. Вылитый старик Джепетто, столяр из сказки про Пиноккио. Лишь с очень немногими людьми мне бывает уютно просто стоять рядом и молчать, как с Винченцо.

Мне вообще нравилось ехать с ним. Нравилось находиться не там и не тут, не с его женой и не с моей матерью. Знакомиться лучше всего на нейтральной территории. И мне казалось, Винченцо чувствует нечто схожее. Даже подумалось: а хорошо бы вообще никогда не возвращаться домой.

Я молчала. Когда принесли колбаски, Винченцо продолжил рассказ. Ему хотелось довести свою историю до конца.

Глава 65

Глава 65

Итак, он потерял обеих своих женщин. Насколько щедрым было к Винченцо лето, настолько безжалостной оказалась зима. Винченцо пытался отвлечься, посетил две свадьбы и отплясывал там как безумный. Слишком уж долго он пробыл в подвешенном состоянии, а за того, кто отказывается принимать решение, решает судьба.

– Не плачь ты по ней, она того не стоит, – утешала его старая Мария.

Розария шикала на мать. Она успела сдружиться с Таней больше, чем казалось. Этот дом скучал без скрипа ручной кофемолки, стука пишущей машинки и немецкой речи.

Винченцо ночами бродил по комнате, он не спал и почти не ел. Несмотря на непрекращающийся дождь, каждый день он шел на скалы, где они сидели с Таней. И безжалостно клял себя. Куда подевалось его высокомерное легкомыслие – гордость обездоленных, которым принадлежит весь мир?

Его ровесники давно уже шли каждый своей дорогой. Ютились в квартирах с соседями, но учились, обзаводились семьями. У Винченцо же не было ни подруги, ни профессии, ни студенческого билета. Все, что у него имелось, – чужой автомобиль.

Он часами сидел на террасе, настроив транзисторный радиоприемник на «Немецкую волну». Когда передавали что-нибудь об антифашистских движениях и РАФ, напрягался, с ужасом ожидая услышать фамилию Тани.