На шести остальных рисунках были даны укрупненные планы некоторых деталей, лицо задрапированной женщины, лицо одного из солдат в профиль. А вот лица́, которое сподвигло Перикура выбрать именно этот проект, здесь не было… Черт побери!

Он снова просмотрел рисунки, сличил их с имевшимися у него эскизами, долго пытался представить себе, будто обходит настоящий памятник, даже что находится внутри памятника. Перикур, иначе не скажешь, начал жить этим памятником, словно он вел двойную жизнь, словно поселил любовницу в своем жилище и часы напролет проводил там, скрывшись от всех. Через несколько дней он уже настолько вжился в проект, что мог представить его в разных ракурсах, в том числе и таких, которых не было на рисунках.

Он не таился от Мадлен, это было бесполезно; окажись в его жизни какая-нибудь женщина, она бы догадалась об этом с первого взгляда. Когда Мадлен входила в кабинет отца, то он либо стоял посреди комнаты, а вокруг него были разложены все рисунки, или же она заставала его сидящим в кресле с лупой в руке, всматривающимся в детали. Он так часто вертел рисунки в руках, что боялся, как бы они не истрепались.

Пришел мастер из багетной мастерской снять мерку (Перикур не хотел разлучаться с рисунками), через день принес стекла и рамки, и к вечеру все было готово. Тем временем двое рабочих сняли несколько деревянных панелей библиотеки, чтобы освободить место для рисунков. Из багетного ателье его кабинет превратился в выставочный зал одной работы — его памятника.

Перикур продолжал работать, ходить на заседания, возглавлять правления компаний, принимать в городских бюро маклеров, директоров филиалов, однако еще больше, чем прежде, он любил уединиться, запереться у себя дома. Ужинал он в основном один, еду приносили к нему наверх.

Понемногу в нем назрели перемены. Наконец-то он начинал кое-что понимать, к нему вновь возвращались былые чувства, вроде печали, которую он ощущал после смерти жены, чувство пустоты и неотвратимости, мучившее его в ту пору. Он стал реже порицать себя за Эдуара. Заключая мир с сыном, он заключал его с самим собой, с таким, каким он когда-то был.

Это успокоение еще более усилилось после одного открытия. Благодаря рисункам Эдуара, сделанным на фронте, и эскизам памятника Перикур словно физически ощутил то, чего ему узнать было не дано, — войну. Он, никогда не отличавшийся воображением, испытывал чувства, источником которых были лицо солдата, движение, запечатленное на фреске… Словно что-то передалось. И теперь, когда он больше не винил себя за то, что был слепым, бесчувственным отцом, когда он принял своего сына и его жизнь, он все больше страдал оттого, что сына больше нет в живых. Погиб за несколько дней до Перемирия! Словно мало такой несправедливости, что Эдуар погиб, а другие вернулись домой. Умер ли он сразу, как уверял этот Майяр? Иногда Перикур с трудом удерживался, чтобы не призвать вновь этого бывшего фронтовика, который работал где-то в его банке, чтобы вытянуть из него правду. Но и сам этот товарищ… что он, в сущности, мог знать о том, что чувствовал Эдуар в момент смерти?