– Вы были парашютистом-десантником?

– Точно.

Она всмотрелась в него, пытаясь представить, каково это – выпрыгнуть из самолета в пустоту.

– Понимаю, с виду я не такой, – виновато произнес он, – не тяну на романтического героя и тому подобное. Вообще-то я похож скорее на лягушонка, который если кому и нравится, то лишь себе подобным.

Она открыла было рот, чтобы возразить – нет, на лягушонка он не похож, но он протянул руку над столом и закрыл ей рот.

– Не надо, – попросил он. – Между нами все так честно. Не хочу, чтобы мне лгали из жалости. Представьте, как я сижу на листочке водяной лилии. Глядите! – Он вдруг согнул руки, сел сгорбившись и вытаращил глаза. И стал настолько похож на лягушку, что она невольно рассмеялась. – Я и плаваю отлично, – продолжал он, – вот только расцветкой не вышел.

– У меня никогда раньше не было знакомых лягушек.

– Неудивительно. Мы встречаемся редко.

– Так вас устраивают эскизы?

– Я всецело доверяю вам.

– Предлагаю начать с конструктивных элементов, а потом мы посмотрим, на что вы захотите потратить деньги. Вам понадобится еще мебель и шторы, и какое-нибудь напольное покрытие. Но все эти расходы мы можем свести к минимуму, если вы не против, – то есть не оклеить стены обоями, а покрасить, отшлифовать полы, а не приобретать ковровое покрытие, и все в таком же роде. Есть места, где можно довольно дешево купить подержанную мебель. Как сделала я.

– Правда? Тогда, скажу вам прямо, у вас это здорово получилось.

Она сварила кофе, они унесли его вниз, в ее комнату. К тому времени ее уже не покидало восхитительное ощущение, будто она знает его всю жизнь, и вместе с ним – уверенность, что узнать предстоит еще очень много. Они болтали без умолку: о себе, о положении в мире, снова о себе – как ему не хочется становиться юристом; как ей кажется, что ее работа – на самом деле тупик; и вообще, можно ли хоть чем-то изменить хотя бы что-нибудь в этом мире с его скукой, унынием, войнами, жаждой власти; об искусстве – действительно ли оно положительно влияет на попытку; о том, что люди всегда одинаковы, и если что-то и меняется, то лишь техника. Спохватились они лишь после полуночи.

– Мы увидимся завтра? – спросил он, пока она провожала его до двери.

– Сейчас уже завтра.

– Ну, значит, сегодня, но позднее.

Так все и началось – давным-давно, как теперь казалось. Они встретились в тот же вечер, он повел ее ужинать, но без особого успеха – он держался иначе, нервничал, отвлекался и конфузился. Единственный светлый момент случился после того, как высокомерный официант с его настырными уговорами заказать те блюда, которые им не хотелось, наконец надулся и отошел: Джералд вдруг принялся передразнивать его – нависающие над столиком плечи, покровительственное выражение лица, акцент – да так точно, что она чуть не лопнула со смеху. Тогда и он улыбнулся и расслабился, но ненадолго. Он проводил ее домой, а когда она предложила ему зайти, отказался – ему пора. Потом сказал, что уезжает из города проведать родителей и что его не будет несколько дней. «Позвоните, когда вернетесь», – попросила она. «Спасибо, что поужинали со мной», – ответил он. Как будто дело происходит в пьесе, думала она, и он услышал обрывок гнусной сплетни о ней и разом переменил отношение. Но так, конечно, просто не могло быть. Следующие дни, пока она работала в магазине, убиралась дома, навещала Дюши и тетю Рейч, писала в школу бедняжке Уиллсу и угощала ужином отца, явно скучающего по дяде Рупу и Зоуи, она постоянно думала о нем – о Джералде, как она мысленно теперь называла его, хотя по именам друг к другу они пока не обращались.