И за это спасибо! Раньше, когда началась война, совсем прекращено было всякое пассажирское движение.

Вот почему в этом поезде только немногие счастливцы сидели. Большинство же толпилось, где только можно, включительно до подножек, занятых с бою смельчаками, ежеминутно рискующими сорваться и упасть вниз под откос.

И хотя у Тамары билет первого класса, — ей пришлось бы все пять с лишним часов утомительного черепашьего хода простоять на ногах. В лучшем случае — у окна, в худшем — среди сжимающей со всех сторон толпы, теснившейся в коридоре.

Но и зеленоватые японские глаза, и чуть вздернутый носик, и свежий коралл губ, и природная мушка на неясной розоватой щеке, — все это вместе взятое лишний раз доказало, что для молодой женщины с такой внешностью найдется всегда свободный уголок на диване, даже в самом переполненном купе. Так было и теперь.

Княжна сидела, а уступивший ей свое место седоусый пан, уступивший с какой-то рыцарской старосветской галантностью, отправился в коридор созерцать в окно знакомый, хорошо знакомый пейзаж с трубами Жирардовской мануфактуры — этого немецкого форпоста перед Варшавой. Форпоста, где всё население из нескольких тысяч, с главных директоров начиная и до последнего рабочего — сплошь немцы.

И не только "свои", обжившиеся немцы — хотя и свои всегда останутся враждебными, чужими, — а главным образом жадное воронье, слетевшееся из Бранденбурга, Померании, Силезии и Познани. И в большинстве — запасные капитаны, лейтенанты, фендрихи, унтер-офицеры. Всех этих господ влекла сюда магическая легенда о терпеливом русском баране, стричь которого надлежит немецкими ножницами. Стричь и только стричь! А золотить его рога — это уже, ах, оставьте… Золото щедрым потоком переправляют в Германию эти современные аргонавты.

Княжна слышала вокруг себя польскую речь. Она не понимала всего, но многое было ясно. И она не сомневалась, что "немра" — это немка, а "штиег" — шпион.

Этот же самый седоусый пан, с такой ненынешней учтивостью уступивший ей свое место, говорил с плотным господином, которого называл "паном будовни-чим". Он говорил о том, какое — теперь во время войны, в особенности, — вредное, гадючье гнездо этот Жирардон. Все последние варшавские новости известны здесь через несколько минут, и, в свою очередь, передаются тотчас же в Германию по скрытому телефону и с помощью радиотелеграфа. И седоусый пан волновался, негодовал, уверяя, что будь его воля, все это "гнездо предателей" мигом взлетело бы на воздух. Но, увы, бедный пан лишь мечтать мог об этом.

А когда тихий, едва плетущийся поезд остановился у Жирардовской платформы, "предатели", дымя сигарами, вызывающе громко болтая по-немецки, ходили взад и вперёд по асфальту перрона, кидая косо презрительные взгляды на окна вытянувшегося поезда.