— Якорник может, — удовлетворённо прогудел Финоген Макарыч.

Федя и не сомневался, что Якорник может. Без Якорника вообще не было бы на свете ни Феди, ни отца его, ни даже деда Финогена.

Восемьдесят лет назад Федин прадед Макар Панафидин посватался к здешней девке — красавице Матрёне. И Матрёна рада была сватам от Макара, но родители её предпочли молодого купца Татарникова. Свадьбу назначили на осень, когда Татарников вернётся из торговой поездки с деньгами.

Дело у Татарникова было небывалое. Вместе с сарапульскими купцами Колчиными он составил «кумпанство», которое построило первый на Каме кабестан. Эти допотопные пароходы не имели гребных колёс и передвигались с помощью якорей. Лодки-завозни затаскивали якоря вперёд и бросали на дно; посудины подтягивалось к ним, наматывая якорные тросы на вал посредством паровых машин. Кабестан стоил неимоверно дорого, потому что по сути был целой плавучей деревней с толпой работников: сам пароход, пара завозней и орава шустрых дощаников, безостановочно мотавшихся на берег за дровами. Неуклюжий, корявый кабестан тянул три-четыре баржи и полз ненамного быстрее, чем бурлацкая артель, зато дымил, грохотал и скрипел на всю реку.

Татарников и Колчины взяли выгодный казённый подряд на хлебный караван. А Макар Панафидин в церкви родного села опустился перед Николой Якорником на колени и взмолился, чтобы тот остановил пароход Татарникова и разорил купца — тогда Матрёну отдадут ему, Макару. И кабестан в пути сломался: треснул чугунный шкив. «Кумпанство» не управилось с подрядом за одну навигацию и лопнуло. Отец Матрёны осенью отказал злосчастному Татарникову, и Матрёна вышла замуж за Макара. А их дети и внуки — лоцманы Панафидины — почитали Николу Якорника своим прародителем.

— Ты ведь церковный староста, Финоген Макарыч? — спросил Зыбалов.

— Избрали, — солидно подтвердил дед.

— Мы всей командой тебя просим: дозволь нам до конца плаванья хранить образ Николы у себя на борту… Нам он в бою защита и надежда!

Федя замер, прислушиваясь, что скажет дедушка. Меркурий подождал и мягко боднул Федю головой в руку — не забывай гладить!

— Ты же человек старый, мудрый, — сладко пел деду Финогену Никита Зыбалов. — Пособи нам с красными воевать!

У Феди сжалось сердце. Не должен дедушка отдавать образ! Настоящая война — она не между белыми и красными. Она по-другому богом проложена.

Федя вспоминал самое страшное своё впечатление последних дней — капитана Хрипунова. До Сарапула Федя видел Хрипунова только издали: на «Самару», «Марка» и «Редедю» — на знаменитые богатырские буксиры — не брали молодых лоцманов вроде Панафидина-младшего. А теперь Федя увидел Хрипунова вблизи. Огромного. Властного. Полного жизни, хоть и раненого.