— Не бойся! — заявила она. — Пузо вынашивать я тебя сама научу!

Наука у Стешки отличалась своеобразием.

— Много не спи, Катюшка, не то дитя ленивым будет. Тайком не ешь, токо в открытую, иначе дитя будет вором. На верёвки тебе наступать нельзя, поленья перешагивать нельзя, волосы стричь тоже нельзя. Из ведра пить не лезь, чашку бери, или ребёнок изжогой будет мучиться. Ноги не скрещивай, косолапого родишь. Главное — веником не стучи, когда мусор стряхиваешь.

— А веником-то почему? — испугался Яшка Перчаткин.

Он помогал Стешке на камбузе вместо Кати.

— В венике домовой живёт. Обозлится, что его колотят, и накажет: выкидыш устроит или роды тяжёлые.

— Страх-то какой, девушки! — ужаснулся Яшка.

— А ты вот слушай, слушай меня, двоеженец, — назидательно посоветовала ему Стешка. — Поймёшь, как нам, бабам, из-за вас, кобелей, живётся!

Внезапно с палубы донеслись какие-то невнятные крики и топот, потом где-то вдалеке затрещали пулемёты.

— Что за война? — удивилась Стешка. — Пойдёмте узнаем!

Над Сарапулом и над Камой, стрекоча, кружили три гидроплана — по ним и лупили с пароходов. Авиаторы вручную сбрасывали бомбы на суда, но всё мимо: редкие всплески небольших разрывов выскакивали где попало. Глядя вверх против слепящего солнца, Стешка заслонила глаза ладонью.

— Да улетайте, дураки! — страдальчески сказала она. — Пули же вокруг!..

— Думаешь, там твой лётчик? — догадалась Катя.

— У него такой же эроплан… Два крыла и лапти внизу… Может, и он…

Катя вдруг поняла, что завидует Стешке. Пускай её возлюбленный сейчас сражается на стороне врага, но на душе у Стешки нет никакой смуты. Лётчик Свинарёв — хороший мужик, прямой и честный: он не прячет компромиссов.

Команда высыпала на палубу и глазела в небо, не думая об опасности.

— Слишком высоко забрали, — щурясь, проворчал боцман Панфёров. — Надо им пониже спуститься, тогда бомбой и попадут в аккурат.

— А где аккурат? — всполошился Митька Ошмарин.

— Нижей их самих подстрелють, — заметил Сенька Рябухин.

Самолёты потянулись к югу и растаяли в синеве. Разочарованная команда начала расходиться, остался только Федя Панафидин, который всё смотрел на горизонт в бинокль Ивана Диодорыча, будто надеялся, что самолёты вернутся.