Однако, Государь, чтобы победа от нас не ускользнула, надо уберечь Россию от внутренних потрясений. Это единственное условие, которое необходимо для победы.

Алексеев больше ничего не добавил для разъяснения последней фразы, а Государь промолчал и ничего не спросил. Он не любил разговоров о внутреннем положении — это был для него самый больной вопрос, который не давал покоя и днем и ночью.

* * *

После обеда в субботу Государь совершил прогулку. Он нуждался в отдыхе, потому что дела государственные требовали от него сверхчеловеческих усилий. Он был Самодержец не только по титулу, но и по существу. Та мистика, которая определяла путь его царского служения и над которой передовая общественность изощряла перлы своего будничного острословия, заставляла его постоянно, напряженно трудиться. Чтобы не надорвались силы, он должен был на час-другой удаляться от тяготеющих забот и волнений. Государь любил прогулки, любил ходить пешком, в молодости ездил на коне, в Ставке выезжал на автомобиле.

Бобруйское шоссе бежало по живописным местам. Чередовались белые поля, запорошенные снегом перелески, сосновые рощи, среди которых невестами белели березы, темнели вдали деревни, синие купола церквей. Дул ледяной ветер. В поле курилась снежная пыль. Серые, мутные тучи неслись быстрым потоком. Государь был в походной рубахе, без пальто и в фуражке. Свита пожималась от холода, все были без шинелей, но никто не посмел спросить молчавшего Царя, почему он вышел так легко одетым. Всю дорогу Государь молчал и задумчиво смотрел по сторонам.

Первую остановку сделали у часовни в память Отечественной войны. Государь видел этот памятник, но, очевидно, его влекло какое-то возбуждающее чувство — постоять здесь, прикоснуться душой к прошлому, может быть, умиленно почувствовать гордость перед подвигами русского народа в великих испытаниях, получить для себя мужество и силу в борьбе. Давно отгремели великие события. В этих местах в августе 1812 года корпус Раевского дрался с превосходящими силами Даву и Мортье, сдерживая напор. Французы прорывались к Смоленску, чтобы отрезать путь отступления для Русской армии, окружить ее и уничтожить. Им этого не удалось.

Государь обошел вокруг часовни по глубокому, неразбитому снегу, утопая в нем. Он казался еще меньше ростом. Защитная рубаха сидела на нем мешковато, грубыми складками; широкие темно-синие шаровары, помятые и потертые, были вправлены в короткие голенища боксовых сапог. Царь не любил щегольства; может быть, сознательно хотел приблизиться внешним видом к народу, к русскому солдату. Внешне — в нем не было никакого величия. На посиневшем от холода лице, с большими темными, почти черными кругами под глазами, резко проступали морщины и складки кожи. Кажется, был обыкновенный, уставший человек, которого одолевали тяжелые думы. Но величие было; это чувствовали даже господа из свиты, — было величие внутреннее, духовное.