Стремительный отход Русской армии вызвал катастрофические последствия. Отступали не только штабы, войска, интендантские склады, госпиталя, все тыловые учреждения, отступали также в паническом бегстве миллионы жителей. Начинался тыловой хаос. Надо было подлинно спасти Отечество и принять для этого исключительные меры, которые могли бы изменить ход событий и дать благодетельные результаты. В этот роковой русский час Государь решил стать во главе вооруженных сил.

Решение Царя вызвало страстный, несдерживаемый вопль русской общественности. «Надо не допустить до этого шага», — кричали, говорили, нашептывали отечественные «патриоты». «Государю не по плечу и не по знаниям непосредственное руководительство войною…» — авторитетно утверждал в Ставке генерал Ю. Н. Данилов. «Во имя спасение страны и спасение династии надо сломить волю Монарха и заставить его подчиниться, вместо мистики, политической реальности…» — говорил в салоне профессор барон Нольде. «Примите решительные меры противодействия, чтобы он отказался от своего намерения», — требовал от председателя Совета министров Михаил Родзянко. Наконец, восемь министров написали Царю коллективное письмо и подали в отставку: «Находясь в таких условиях, мы теряем веру в возможность с сознанием пользы служить Вам и Родине»…

Государь выдержал огромный натиск, выслушал множество верноподданнических любезных просьб, остался тверд и спасение Родины взял в свои руки. Вместо нравственной поддержки в грозную минуту он встретил дружный отпор, кликушеские предсказания гибели, завуалированную вражду и то отношение, которое на практическом языке можно было бы выразить словами: «Мы тебя, Царь-батюшка, в грош не ценим»… «Все попытки отговорить Царя указанием на опасность и риск занятия этой должности не помогли, — записал в своей книжечке профессор Павел Милюков. — Распутин убедил Императрицу и Императора, что принятие командования в момент, когда враг углубился в пределы империи, есть религиозный долг Самодержца. Мистический взгляд на свое призвание, поддерживаемый сплотившимся придворным кружком, окончательно парализовал все другие влияния. Отныне все попытки извне указать Царю на возрастающую опасность народного недовольства будут наталкиваться на пассивное сопротивление человека, подчинившегося чужой воле и потерявшего способность и желание прислушиваться к новым доводам. Ходят слухи, что это состояние умственной апатии поддерживается в Царе УСИЛЕННЫМ УПОТРЕБЛЕНИЕМ АЛКОГОЛЯ»…

Милюков негодовал и бичевал. По русской пословице о красном словце, он не щадил никого. Увлекаясь сладкозвучием, говорил и писал мысли несдержанные, невыношенные, по существу спорные, хотя и хлесткие. Душа у него была не русская, чужая, интернациональная — душа безродного космополита. Ему были чужды отеческие традиции, потому и осуждал так презрительно религиозную мистику Царя. А как ценна была эта мистика в русской жизни; как был дорог народу совестливый Царь, постоянно обращающий свой взор к правде Божией!..