Он спросил имя, фамилию, из какой деревни, как живет, большая ли семья, как он узнал его?

— Государь-батюшка, в горнице, около божницы, у меня висит твой портрет. Какой бы я был русский, если бы не узнал своего Царя. Какой бы я был сын Отечества, если бы мне сердце не подсказало, что передо мною отец!..

Четверть часа разговаривал с ним Государь, на прощанье подал руку, которую тот благоговейно поцеловал. Встреча Царю была приятна. Долго сумрачно молчавший, он сказал свите:

— Давайте закурим и пойдем дальше…

— Я пройдусь по этой дороге один, а вы оставайтесь здесь и ждите меня, — сказал Государь Воейкову и свернул на боковую аллею. Узкая просека уходила вглубь леса. По снегу виднелся едва пробитый след пешеходов. Пошел медленно, опустив голову. Дым от папиросы расплывался синим облачком. Свита осталась на большой дороге; некоторое время следили, как удалялся человек в защитной солдатской рубахе, и затем разбрелись. Воейков и Граббе гуляли поодиночке. Граббе, красивый, холеный, с пышными усами, в нарядной черкеске и мохнатой черной папахе, ходил, насвистывая марши. Федоров, Мордвинов и Лейхтенбергский маршировали быстрым шагом, стараясь разогреться.

— Государь очень страдает, — сказал Федоров. — Сегодня жаловался на дурной сон и на тяжелое, гнетущее состояние духа. Он получил сведение, что заболела третья дочь — Анастасия Николаевна. Во дворце теперь настоящая больница.

— По человечеству, его жаль. Но он сам виноват, — отозвался Лейхтенбергский. — Царю нельзя быть таким мягким. Наш россиянин любит твердость; простит и оправдает крутой нрав, но не поймет и не оценит мягкость и слабость. Твердая власть — это вовсе не есть реакция; во всяком случае — не всегда есть реакция. Великий князь Александр Михайлович сказал как-то, что он еще не встречал человека, который мог бы похвастаться знанием русского народа. Тем не менее я признаю правильным мнение некоторых, что у русского человека в натуре немало анархических черточек.

— Прибавьте к этому крайнюю жестокость, на которую способен наш христолюбивый собрат. Убить, разграбить, сжечь и изнасиловать — самое разлюбезное дело. Тут он охулки на руку не положит. Но, конечно, это мнение одностороннее… — присоединил Мордвинов. — Народ я, может быть, и не осудил бы. Только побывав в его шкуре, мы могли бы иметь о нем правильное представление. Но вот кого я ненавижу и кому ничего не могу простить — это наше так называемое передовое общество, которое лучше было бы назвать «передковым». Оно виновник смуты, интриг и предательства… Такого Государя, как Николай Александрович, надо было бы благословлять и превозносить…