Телеграммы прочитаны. Настала жуткая, мертвая тишина. Государь сидел, опустив голову. Рузский и генералы смотрели на него во все глаза. Саввича душили спазмы, он задыхался, чувствовал: вот-вот упадет или разрыдается, как ребенок, от жалости к затравленному, любимому человеку. Государь курил папиросу за папиросой. О чем он думал и что чувствовал в эти страшные минуты, когда от него требовали во имя горячо любимой Родины, ее целости и независимости и во имя победы — отречения? Об этом он рассказал только матери и жене.

Рузский по русской пословице: «Куй железо, пока горячо» — опять приступил к Царю. Не надо давать ему много задумываться; надо было использовать минуту душевной подавленности: надо было ловить момент. На этот раз он выдвинул своих помощников:

— Государь, я вас прошу выслушать мнения пришедших со мной генералов. Они оба в высшей степени самостоятельные и при том прямые люди.

Но Государь молчал. Может быть, не слышал; может быть, слова пронеслись, как чей-то голос, где-то в тумане, не дойдя до сознания. Рузский повторил просьбу снова еще раз и, наконец, в третий раз. Государь очнулся. Он повернул голову к генералам, посмотрел на их лица и сказал:

— Хорошо, но только я прошу откровенного мнения…

Генералы заметили, что Государь отлично владел собой. Это их восхитило и позволило свободнее говорить.

— Ваше Величество, я надеюсь, что в моих верноподданнических чувствах к Вам Вы не можете сомневаться. Но выше всего — долг перед Родиной и желание спасти Отечество от позора и от принятия унизительных предложений ужасного врага, желающего нас покорить. Для спасения Родины и спасения династии я не вижу другого выхода, кроме принятия предложения Государственной думы.

— А вы такого же мнения? — обратился Государь к Саввичу.

Саввич заволновался, приступ рыданий сдавил его горло, на глазах показались слезы, побелевшие губы судорожно дрожали; он безуспешно делал усилие выговорить слово; наконец он осилил волнение и сказал:

— Ваше Величество, вы меня не знаете, но вы слышали обо мне отзывы от человека, которому вы верили…

— Кто это?

— Я говорю о генерале Дедюлине.

— О да.

Саввич опять почувствовал подступившие к горлу рыдания, еще момент — и он будет не в силах говорить или скажет совсем не то, что от него ожидает Рузский. Задыхаясь, глотая слова, он произнес поспешно:

— Я человек прямой, и поэтому я вполне присоединяюсь к тому, что сказал генерал Данилов.

Настало томительное общее молчание. Оно продолжалось несколько минут, но могло показаться, что оно продолжалось вечность. Наконец Государь встал. Левая рука его прижимала сильно бьющееся сердце. Как будто облако траурной печали покрыло лицо. Взгляд был полон скорби, тоски, покорности перед волей Провидения. Спокойствие, однако, не оставило его. И в скромности — он был царственно величав. Его можно было бы сравнить с раненным смертельно орлом; подлым трусом русский Царь не оказался. Он боролся за Россию изо всех сил, пока не был всеми покинут и остался одинок. В этом он усмотрел Высшую волю, управляющую и царями, и подданными, и подчинился ей.