Слова Граббе показались для присутствующих лучом ярко вспыхнувшей надежды. Все внезапно воспрянули духом. Разом, скопом двинулись к Фредериксу.

— Я не только вырвал бы у Рузского телеграммы, я его немедленно арестовал бы, как государственного изменника, — сказал Нилов, свирепо горя глазами. — Эта измена давно подготовлялась и в Ставке, и в Петрограде. Думать теперь, что разными уступками можно помочь делу и спасти Родину, по-моему, безумие. Давно идет ясная борьба за свержение Государя. Огромная масонская партия захватила власть, и с ней можно только открыто бороться, а не входить в компромиссы…

Фредерикса застали в купе; он сидел, опустив голову на руки, и плакал. Старик охотно отозвался на просьбу и немедленно пошел к Государю. Выйдя от него, сказал Нарышкину:

— Пойдите к Рузскому и от имени Государя потребуйте телеграммы назад.

Другие к этому добавили:

— Телеграммы непременно отберите; ни на какие доводы не соглашайтесь; если телеграммы начали передавать, — немедленно снимите с аппарата…

Прошло в томлении полчаса. Нарышкин вернулся с пустыми руками. Рузский отказался вернуть телеграммы; он обещал их не посылать и заявил, что в последующем он поговорит с Государем лично. Итак, погасла, как фейерверк, вспыхнувшая надежда. В желании Рузского настоять на отречении и не выпускать этого дела из своих рук ни у кого больше не было уже сомнений…

А над Псковом блистало яркое солнце, и в лучах его на Детинце играли золотом и белизной древние соборы и храмы — свидетели промчавшейся невозвратной жизни. На базарах шла бойкая торговля, были открыты все магазины, спокойно двигались по улицам люди, проезжали повозки, извозчики, автомобили. Решалась судьба России, но здесь, в древнем городе, было спокойно и никто ничего не знал. В этом резком контрасте было что-то нестерпимо жуткое и страшное…

* * *

Гучков и Василий Шульгин выехали из Петрограда в 3 часа дня. О поездке их знали только члены Думского комитета, озабоченные больше всего тем, чтобы выпавшая власть не попала в другие руки и осталась за ними.

— Надо действовать тайно и быстро, никого не спрашивая и ни с кем не советуясь, — горячо и резко, как подлинный заговорщик, говорил в Думском комитете Гучков. — Если мы сделаем по соглашению с «ними», то это непременно будет менее выгодно для нас. Надо поставить их перед совершившимся фактом…

Гучков бил и направо, и налево. Направо он видел общественные круги, для которых мысль об отречении Царя была бы чудовищной и вызвала бы бурю негодования. Налево был самочинный Совет рабочих и солдатских депутатов, «бунтующие толпы черни, революционный сброд и всякая шпана», которым место в Сибири, а не в управлении государством.