— Дома неприятности? — спросил папа.

Катя погасила экран.

— Простите, но вас это не касается.

— Безусловно, — хмыкнул он.

— Прощаем, — добавила Гитлериха.

— Давайте уже обсудим вашего сына.

— Так мы никак дождаться не можем. Начинайте. Мы слушаем, — сказал папа.

Катя сцепила руки так сильно, что ладоням стало горячо.

— Я пытаюсь быть деликатной.

— Это похвально. Мы это ценим, — ответил папа. — Только вот у нас мало времени. А разговор все не начинается. Давайте я вам помогу. Хорошо? Наш сынок нахулиганил? Может, он кое-что показывал девочкам? Или их просил показать?

— Насколько я знаю, ваш сынок ведет себя очень хорошо, — ответила Катя.

— Ну да, мы постоянно спрашиваем у няни, то есть младшего воспитателя, как он себя вел. И ни разу не услышали ни одного замечания, — сказала мама.

— Так в чем же тогда дело? — спросил папа.

— Дело в его имени. Оно чудовищное! Как вам вообще могло прийти в голову так назвать ребенка?

Сказав это, Катя испытала такое облегчение, что захотелось развалиться в кресле и вытянуть ноги. Она даже слегка улыбнулась.

— Ты слышала? — спросил папа у мамы.

— Я же не глухая, — ответила мама папе.

— И кто-то тут говорил о деликатности. Поразительно!

Мама закатила глаза, поджала губы и медленно пожала плечами:

— Хамство. Других слов не подберу.